Корпоративистское государство

в условиях картельной многопартийности

Опубликовано: Корпоративистское государство в условиях картельной многопартийности // Политическое управление и публичная политика XXI века: Государство, общество и политические элиты / Редкол.: О.Гаман-Голутвина (отв. ред.) и др. - М.: РАПН; РОССПЭН, 2008. – С.47 – 55.

При исследовании политических режимов анализируют и оценивают, главным образом, формальное и реальное разделение властей, количество партий, степень независимости СМИ и другие, действительно существенные показатели, характеризующие место на оси «авторитаризм демократия». Но это не единственная ось в пространстве политических режимов. Существенным является анализ способа организации политического представительства, функционирования институтов политической обратной связи: от них принципиальным образом зависит эффективность политического управления. Многопартийность и всеобщие выборы играют определяющую роль в условиях, когда партии представляют собой влиятельную силу, на фоне которой не слишком заметен еще один игрок, который в развитых демократиях предпочитает держаться в тени: группы давления.

В России, однако, ситуация иная. Не случайно все чаще можно слышать о формировании российской модели корпоративизма. «Возникла, укрепилась, оформилась новая модель государства, - заявил, к примеру, оставивший в конце 2005 года пост советника Президента РФ А.Илларионов. -  Государство стало корпоративистским»[1]. Понятие, основательно подзабытое и применявшееся, главным образом, к довоенному периоду европейской истории, сделалось неожиданно актуальным.

Термин «корпоративистское государство» понимается неоднозначно. В советской литературе оно трактовалось, главным образом, как наиболее реакционная, фашистская форма буржуазной диктатуры[2]. С этим мнением солидаризируются и часть современных ученых. «Устойчивое словосочетание “корпоративное (или корпоративистское) государство” – это не что иное, как приличное название государства фашистского», - считает, к примеру, Д.Драгунский[3]. Сам А.Илларионов четкого определения не дает, но из контекста его рассуждений явно просматривается та же позиция.

Действительно, в классическом виде идея корпоративизма базируется на концепции государственного устройства, согласно которой отношения между трудом и капиталом регулируются государством в форме профессионально-отраслевых корпораций, а парламент заменяется корпоративным советом. Идея корпоративистского государства стала развитием противостоявшей марксизму «надклассовой» теории солидаризма Л.Дюги, рассматривавшего государство как «работающую корпорацию», как совокупность публичных учреждений, обслуживающих всё общество[4]. В ней заложена привлекательная идея классовой гармонии. Понятно, однако, что реальное воплощение концепции солидаризма и корпоративизма представляет собой фактическое сращивание государства с наиболее влиятельными в экономическом отношении корпорациями. Наиболее полно такая модель корпоративизма была реализована накануне II мировой войны в Италии, где в 30-е годы прошлого столетия стали создаваться  корпорации по отдельным отраслям экономики под руководством центрального корпоративного совета под председательством Б.Муссолини. А в 1939 году парламент Италии был заменен «палатой фаший и корпораций».

В последующем, однако, корпоративизм стал рассматриваться и как форма демократии, при которой ведущая роль в гармонизации интересов различных социальных слоев и групп общества принадлежат объединенным профессиональным организациям работодателей и наемных работников, общественным ассоциациям и государству[5]. К странам «корпоративистской демократии» принято относить Австрию, Нидерланды, ФРГ, Швейцарию, Швецию, а также Японию, где группы давления в качестве института политического опосредования успешно конкурируют с партиями, а государство в роли посредника между группами интересов обеспечивает экономический рост в условиях социальной справедливости. Сторонники этой модели противопоставляют ее «плюралистической демократии» (реализованной, например, в США), где согласование интересов осуществляется, главным образом, через партии, следствием чего является острота столкновения интересов и нарушение социальной справедливости. Особенностью же современного корпоративизма в России, как правильно отмечает С.Перегудов, является оформившийся в нашей стране корпоративно-бюрократический симбиоз[6].

Представляется достаточно очевидным, что в сегодняшней России корпоративистская составляющая политической трансформации проступает все более отчетливо. Наиболее наглядное ее проявление видится в формировании при государственном участии гигантских монополий в решающих сферах отечественного производства: Газпром, Роснефть, Рособоронэкспорт, ОАО «Российские железные дороги» и т.п. Не менее известны связи АФК «Система» В.Евтушенкова, компании «Интеко» Е.Батуриной и др. с руководством столицы. При этом усиливается не только влияние государства в соответствующих отраслях, но и, наоборот, корпоративное влияние на государство. Представители крупного бизнеса становятся частью политической элиты либо непосредственно, в качестве, например, губернаторов (Красноярского и Приморского краев, до недавнего времени - Чукотского автономного округа и т.п.), либо через своих «представителей» (например, в депутатских фракциях Государственной Думы РФ). «Пропуском» при этом, разумеется, служит политическая лояльность, но это ограничение оставляет достаточный простор для эффективного представительства корпоративных интересов. Так что во многих конкретных ситуациях трудно бывает понять, в чьих интересах решаются принципиальные для страны и монополий вопросы: государства или этих компаний. Современное экспертное сообщество демонстрирует неоднозначное отношение к этой тенденции, в зависимости от понимания сути корпоративизма.

Реальная проблема видится не в самом по себе корпоративизме и корпоративном представительстве в органах государственной власти, а в деформации структуры политической обратной связи. В политической системе любого общества тем или иным способом реализуются три канала политического опосредования. В современных государствах интересы значимых социальных групп, корпоративные и территориальные интересы представлены в органах государственной власти соответственно через партии, группы давления и механизмы территориального представительства. В сложносоставных обществах, к которым относится и Россия, баланс интересов значимых этнических и конфессиональных групп может быть поддержан, кроме того, институтами сообщественной демократии. Формы реализации этой модели в ряде европейских стран исследованы, в частности, известным американским политологом А.Лейпхартом[7]. Примером такого института может служить и верхняя палата советского парламента - Совет Национальностей, в котором были определены постоянные квоты для каждого этно-национального образования: по 32 депутата от каждой союзной республики,  11 - от  автономной республики,  5 - от автономной  области и один депутат от каждого автономного округа.

В политической системе России в той или иной степени институированы первые три механизма (см. рисунок). Существуют партии, призванные представлять интересы значимых социальных групп (упрощенно названные социальными  интересами), территориальное представительство реализуется через Совет Федерации и Государственный совет. В отсутствие закона о лоббизме группы давления действуют в значительной мере за пределами правового пространства, за исключением крупных корпораций, взаимодействие которых с государством институировано косвенно, в форме государственного участия в капитале и управлении корпорациями и корпоративного, одной стороны, и представительства в органах государственной власти, с другой.

Политические процессы, доминирующие в России, неумолимо затягивают ее в корпоративистскую колею. В силу причин объективного и субъективного порядка за годы перестройки и реформ в стране так и не сформировалась партийная система, реализующая политическую обратную связь. Сказался целый ряд обстоятельств, в числе которых основные - это незавершенное социальное структурирование общества, продемонстрированная партиями неспособность отстоять интересы избирателей перед лицом исполнительной власти, политическая апатия населения, низкая популярность лидеров. Так и не сформировавшись, партийная система во второй половине 90-х годов испытала глубокий кризис, выразившийся, прежде всего, в устойчивом падении доверия к партиям со стороны избирателей, фиксируемом многими социологическими исследованиями. Выборы 1999 года, по итогам которых номенклатурные, по сути своей, объединения («Единство», «Отечество - вся Россия», «Народный депутат» и «Регионы России») получили большинство депутатских мест в Государственной Думе, а тем более последние выборы, когда «партия власти» получила конституционное большинство, убедительно показали: общество, обоснованно отождествившее российскую модель демократии с хаосом, вручило власти мандат на установление порядка с опорой на административный ресурс.

Сегодня мы являемся свидетелями завершения процесса партийного строительства, стратегия которого была сформулирована еще в 2002 году нынешним Председателем Комитета Госдумы по делам общественных объединений и религиозных организаций, членом Генерального совета «Единой России» С.Поповым[8]. Речь идет о формировании картельной партийной системы, т.е. системы с доминированием картельных партий, - партий, формируемых под государственным патронажем. Разумеется, такая партийная система имеет ограниченные возможности артикуляции и агрегирования интересов значимых общественных групп.

Существенно ограничены и возможности сложившегося механизма представительства территориальных интересов. Процедура формирования верхней палаты Федерального Собрания и отзыва его членов оставляет органам власти субъектов РФ мало реальных возможностей влияния на решения Совета Федерации. Созданный в 2000 году Государственный совет не имеет конституционных полномочий, является совещательным органом и тоже вряд ли может служить полноценным механизмом политической обратной связи. Что же касается институтов этно-конфессионального представительства, то они попросту отсутствуют.

На этом фоне в качестве эффективного механизма политической обратной связи на первый план выходит лоббизм. При чем естественное преимущество получают группы интересов, располагающие наибольшими ресурсами. Интересы мелкого и среднего бизнеса, а тем более негосударственных некоммерческих объединений отходят на второй план. Корпоративистская составляющая политической трансформации не может не вступать в противоречие с потребностями гражданского общества, структуры которого не располагают пока организационными и материальными ресурсами, достаточными ни для того, чтобы государство видело в них полноценного партнера, ни для эффективного отстаивания своих интересов.

Вряд ли можно обнаружить сегодня убедительные признаки того, чтобы Россия двигалась в сторону корпоративистской демократии современного европейского образца, где корпоративистская составляющая политической обратной связи уравновешивается эффективным представительством социальных и территориальных интересов, а этно-конфессиональное представительство было до последнего времени не столь актуальным. Было бы преувеличением утверждать, однако, и обратное, - что вектор политической трансформации российского общества указывает на Италию 30-х годов. Российский корпоративизм имеет свои корни и при всех его издержках, надо полагать, является неизбежным, но ограниченным по времени и возможностям этапом становления нового, более привлекательного и эффективного политического устройства, которое даст простор формированию и развитию форм общественного самодвижения.

Это не отменяет, однако, того непреложного факта, что в системах управления с нарушенной обратной связью неизбежно накапливаются ошибки управления, снижающие его эффективность и способные поставить эти системы на грань непреодолимого кризиса. Опыт Советского Союза учит и этому. И в сегодняшней практике государственного управления в нашей стране многие факты неэффективности являются прямым следствием представительства интересов, деформированного в пользу крупных корпораций. Крупные скандалы с задержкой авиарейсов накануне начала 2008/09 учебного года наглядно продемонстрировали, в частности, к чему приводит чрезмерная забота об интересах нефтяных корпораций в ущерб рядовым авиапассажирам. Сложившиеся условия вряд ли можно назвать благоприятными для нормального роста малого и среднего бизнеса, не имеющими ни малейших шансов в отстаивании своих интересов перед лицом корпораций.

Не следует, думается, рассчитывать и на радикальное изменение в ближайшем будущем: возможности корпоративизма в России еще не исчерпаны. Но в перспективе изменения неизбежны. И дело здесь не столько в том, что внутри политического класса созреет понимание его изъянов и пороков, на что рассчитывает С.Перегудов[9]: уж очень он удобен и выгоден обеим сторонам корпоративно-бюрократического симбиоза. Просто со временем с неизбежностью проявятся и будут усиливаться два негативных последствия вызванной им усугубляющейся деформации механизма политической обратной связи: рост социальной напряженности и падение эффективности государственного управления. Совокупность этих тенденций подтолкнет государство и общество к институализации более сбалансированного механизма представительства общественных интересов.

 

Находится в каталоге Апорт

Союз образовательных сайтов

SpyLOG

 



[1] Илларионов А. Другая страна // Коммерсант. 2006. 23 января.

[2] См., напр.: Философский словарь / Под ред. И.Т.Фролова. 4-е изд. М., 1981.

[3] Д.Драгунский. Обманка–2006 // Новое время.  №6. 12 февраля 2006.

[4] См.: Duguit L. Traité de droit constitutionnel, 2 éd., v. 1-5, P., 1921-25, 3 éd., v. 1, P., 1927.

[5] См., напр.: Популярная экономическая энциклопедия / Гл. ред. А.Д.Некипелов. М., 2001.

[6] См.: Перегудов С. Бизнес и бюрократия: особенности симбиоза // Независимая газета. 2006. 10 марта.

[7] См., напр.: Лейпхарт А. Демократия в многосоставных обществах: Сравнительное исследование. М., 1997.

[8] См.: Попов С. На новом витке // Независимый институт выборов. 2002. №2.

[9] См.: Перегудов С. Бизнес и бюрократия: особенности симбиоза // Независимая газета. 2006. 10 марта.