На правах рукописи

ШАБРОВ Олег Федорович

Эффективность политического управления

(системно-кибернетический подход)

Специальность 23.00.02 политические институты и процессы

ДИССЕРТАЦИЯ в форме научного доклада на соискание ученой степени доктора политических наук

Москва 1998

Диссертация в форме научного доклада выполнена на кафедре политологии и политического управления

Российской академии государственной службы при Президенте Российской Федерации

Официальные оппоненты:

Краснов Борис Иванович - доктор философских наук, профессор;

Назаретян Акоп Погосович - доктор философских наук, профессор;

Панарин Александр Сергеевич - доктор философских наук, профессор.

Ведущая организация:

Институт молодежи, кафедра социальной и политической философии.

Защита состоится “___” июня 1998 года в ___ часов на заседании диссертационного совета Д.053.05.86 в Московском государственном университете им. М.В.Ломоносова

по адресу: 119899, Москва, Воробьевы горы, 1-й корп. гуманитарных факультетов, аудитория № ____

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке 1-го корпуса гуманитарных факультетов МГУ

Автореферат диссертация в форме научного доклада разослан “___” мая 1998 года      

Ученый секретарь диссертационного совета кандидат исторических наук, доцент

Пушкарева Г.В.

I. Общая характеристика исследования

Настоящая диссертация представлена в форме научного доклада на тему: “Эффективность политического управления (системно-кибернетический подход)”. В этой работе с концептуальных позиций, с привлечением исторического и современного эмпирического материала политическое управление рассматривается как один из важных адаптационных механизмов, эффективностью которого во многом определяются стабильность и характер развития общественных систем. Исследование соотношения политики и управления позволило вычленить ту часть политической сферы, в которой применение системно-кибернетического подхода является корректным и позволяет в большей степени операционализировать понятия и логику политической науки. Применение уточненного научного аппарата кибернетики и теории систем к механизмам управления в политике дало возможность рассмотреть условия их эффективного функционирования с точки зрения развития человека и общества.

В основе настоящей работы лежит представление о единстве наиболее общих принципов управления и системности. Особенности же общественных систем, отличающие их от естественных и технических, рассматриваются как определяемые не только действием общесоциологических законов, но и, прежде всего, спецификой самого человека, деятельностью которого эти принципы опосредуются. Этим обусловлена необходимость вернуться к природе человека и особенностям его включения в управление и политику. Отсюда междисциплинарный характер исследования, по необходимости затрагивающего предметные сферы наук не только о политике, но и об управлении, обществе и человеке.

Представленная работа является результатом многолетнего изучения проблем управления и политики, теоретического и прикладного. Источником особенно богатого эмпирического материала стала российская практика последнего десятилетия, к которому и относится основная часть научных исследований и публикаций автора. Они касались структуры и функций политических систем[1], сущности и реальных механизмов управления[2]; социальной мотивации человеческой деятельности[3], эффективности политической власти и государственного управления[4]. Основные идеи суммированы в последней монографии[5].

Актуальность проблемы

Проблема стабильности и развития общественных систем, их управляемости стала на рубеже тысячелетий одной из наиболее актуальных, особенно в России, уже не один год безуспешно ищущей пути преодоления системного кризиса. Опыт Советского Союза, Чехословакии, Югославии продемонстрировал шаткость казавшихся незыблемыми государственных образований, и не видно гарантий от подобного исхода не только для России, но и для других государств, возникших на постсоветском пространстве. Если же добавить сюда зоны перманентной нестабильности и бедственного положения в ряде регионов Африки и Юго-Восточной Азии, то можно говорить о возможности опасной перспективы общего кризиса в масштабах человечества в целом.

В то же время попытки выхода из сложившейся ситуации, предпринимаемые органами политической власти и управления, заметного успеха не приносят. Неэффективность принимаемых мер по выводу России из кризиса усугубляет положение и не может не порождать пессимизм.  Становится все более насущной потребность в новых подходах к политическому управлению и самому пониманию его эффективности.

Актуальность проблемы политического управления определяется, однако, не только реально сложившейся ситуацией, но во многом ею же порожденным кризисом науки об обществе, не обошедшем и политическую науку. Разразившийся в России кризис не мог не отразиться на сознании общества, в том числе и на его научной мысли. Развал незыблемых, как прежде казалось, общественных систем, коснувшийся на пороге XXI века стран социалистического лагеря и завершившийся столь драматично, не мог не затронуть и теоретические представления о сути и механизмах развития сложных систем вообще. Никто в мире не прогнозировал такого исхода. Под сомнение оказалось поставленным многое, долго представлявшееся бесспорным и эмпирически подтвержденным: о причинности, о возможности бескризисного существования, об источниках, механизмах и самой сути развития.

Российская общественная наука, длительное время остававшаяся невосприимчивой к западным инновациям, с началом перестройки стала активно перерабатывать теоретический багаж бывших идеологических оппонентов. Нормальный и необходимый процесс научного обмена приобрел, однако, и некоторые черты, ставшие типичными в условиях всеобщей вестернизации. Критерий истины стали нередко искать в “родословной” идеи: западное происхождение в противовес советскому превратилось в весомый аргумент научного спора. А среди всего многообразия подходов и взглядов плюралистичного Запада несомненное преимущество получили теоретические конструкции, обосновывающие официальную политику российской элиты.

В русле нового политического мышления М.Горбачева стало приобретать популярность мнение, что по мере своего развития системы начинают совершенствоваться непрерывно, без скачков и качественных переходов[6]. Диалектика с ее качественными переходами (скачками, революциями), борьбой противоположностей и законом отрицания отрицания была объявлена негуманным анахронизмом.

Послеперестроечный курс реформ не уложился, однако, в рамки теории бескризисного развития и явно приобрел черты революционного преобразования. Результатом стал кризис небывалых масштабов, поставивший Россию на грань катастрофы. Стало, соответственно, выясняться, что для развития необходимы не просто уже революции, но кризисы и катастрофы как единственный способ перехода на качественно более высокую ступень[7].

Для ответа на методологические вопросы, поставленные перед наукой развитием событий в Советском Союзе и постсоветской России, в странах СНГ и Восточной Европы, многие ученые обратили взоры к синергетическому подходу, или к концепции самоорганизации. В рамках этого направления оказалось возможным обосновать необходимость дестабилизации, кризисов и катастроф, а также открытости ради развития современного общества, хрупкость равновесного состояния высокоорганизованных систем и неизбежность хаоса на пути к порядку более высокого уровня. В то же время традиционный аппарат кибернетики и теории систем, а также лежащие в их основе представления о причинности, внутренних источниках развития и т.п., поставлены под столь серьезное сомнение, что от них отказались даже некоторые из отечественных классиков этого направления[8].

Сопоставления с российской практикой не выдерживают в целом, однако, ни старая парадигма в ее традиционной интерпретации, ни новая. Прогнозы в политической сфере, основанные как на том, так и на другом подходе, реализуются нечасто. Проблема эффективности политического управления приобрела актуальность и практическую, и методологическую.

Научная разработанность проблемы

Исследование проблемы эффективности политического управления побуждает обратиться к достаточно широкому спектру областей знания. Поскольку речь идет об управлении и политике, то это, прежде всего, теория управления и политическая наука, а также возникшая на их пересечении политическая кибернетика. Но работа в этих областях требует обращения и к теории систем по той причине, что процессы управления и политики неотделимы от принципов функционирования систем управления и политических систем. Кроме того, изучение процессов, происходящих в политической сфере, не может быть плодотворным без понимания сущности человека и общества, во всяком случае, основных мотивов и механизмов включения человека в политический процесс с точки зрения эвристической и прагматической. Невозможно, наконец, уйти от оценки результатов политического управления по критерию развития вообще и политического развития, в частности. Речь идет, таким образом, о достаточно многоплановом междисциплинарном исследовании, основанном на имеющемся научном знании, но требующем соотнесения и в некоторых случаях уточнения категориального аппарата и логики каждой из дисциплин для их совместного применения.

Принципиальные вопросы общей теории систем достаточно подробно разработаны, главным образом, в последнее пять десятилетий усилиями отечественных и зарубежных специалистов[9]. Несмотря на различия, порой существенные, во взглядах ученых, понятие системности как одной из важнейших характеристик объективной реальности и способа ее научного отражения утвердилось в современном понимании реального мира.

Это не означает, однако, что разработку теории систем можно считать вполне завершенной. До сих пор в ней остается нерешенной и вызывает споры даже проблема основного понятия[10]. Это затрудняет его конструктивное применение, так же как и практическое использование ставшего популярным системного метода[11].

Развитие общей теории систем в значительной мере стимулировалось практическими потребностями теории и практики управления и осуществлялось нередко в непосредственной взаимосвязи с задачами и проблематикой кибернетики. Управление рассмотрено и как система само по себе, и как механизм гомеостазиса систем[12]. Зародившись как наука первоначально техническая, теория управления быстро нашла применение в сфере экономики, а затем была перенесена в область сложных систем вообще и, в первую очередь, человека[13] и общества[14]. Однако приложение инструментария кибернетики к исследованию сложных развивающихся систем оказывается не всегда эффективным, что порождает сомнения в его универсальности.

Разработки в области теории систем и теории управления нашли применение и в подходах современной общей политологии[15]. Предметом подробного специального рассмотрения стали политические системы[16]. Появилось немало специальных работ, в которых анализируются различные аспекты основ политического управления обществом[17]. Разнообразные механизмы политического управления зафиксированы в конституциях современных государств[18].

В политической науке сформировалось особое направление, политическая кибернетика, связанное с именами, прежде всего, западных ученых - Д.Истона, К.Дойча, А.Этциони и других[19]. Однако в отсутствие удовлетворительного решения проблемы ценностей оно не в полной мере реализует заложенный в нем потенциал и развивается в большей мере по пути разработки и применения формальных методов кибернетического планирования. В отечественной политологии специального развития это направление не получило. Между тем, именно в России сегодня остро стоит проблема политически управляемой системной трансформации, движения к новой идентичности через сохранение системного равновесия.

В то же время в этой области проявляются общие проблемы применения теории систем и кибернетического подхода к системам большой сложности. Сказывается и особое положение политической науки как инструмента выяснения отношений в идейно-политической сфере. В итоге проблематика политической науки, особенно в части управления, разрабатывается, в значительной степени, в отрыве от общенаучных представлений. Здесь возник свой особый язык понятий, определение и применение которых нередко принципиально отличается от принятого в других специальных науках.

Проблематика политического управления приобрела принципиальное значение и в связи с получающими распространение синергетическими взглядами на природу развития сложных систем[20]. Многие представители этой школы, по сути дела, ставят под сомнение причинно-следственный характер взаимосвязей в системах большой сложности, а ответственность за их развитие возлагают на неустойчивость и катастрофы[21]. Управлению и действию принципа обратной связи отводится при этом функция обеспечения устойчивости, отождествляемой со стагнацией. И хотя классическая кибернетика не осталась в стороне от решения проблемы самоорганизации[22], убедительного ее решения сторонниками кибернетического подхода пока не найдено.

Между тем, в политической науке, как и в социальной теории вообще, многие общественные процессы рассматриваются как действие механизмов самоорганизации. Это касается, прежде всего, работ, посвященных гражданскому обществу и его взаимодействию с политической системой и государством[23]. Однако по сложившейся в политологии традиции при рассмотрении этих проблем инструментарий теории управления и наработки теории самоорганизации востребуются недостаточно. При наличии в реальной политике процессов обоего рода - управляемых и самоорганизующихся - политическая наука в значительной мере оказалась в стороне от обеих утвердившихся в современной науке парадигм.

Еще одна трудность, возникающая при рассмотрении происходящих в обществе процессов, связана со сложностью их главного актора - человека. Абстрагирование от его природы, характерное для традиционного кибернетического подхода в политической науке, существенно обедняет конструируемые модели и справедливо снижает степень доверия и к подходу, и к его результатам.

Главным действующим лицом в управлении на политической сцене является человек. В истории политической мысли и за последнее время предпринята уже не одна попытка рассмотреть политический процесс через призму представлений о природе человека[24]. Все эти работы носят, по необходимости, междисциплинарный характер, однако природа человека политического, homo politicus, выводится, как правило, произвольно, из “здравого политического смысла”, а не из природы человека вообще. В этом отношении политическая наука также развивается несколько в стороне от общенаучных представлений. Между тем вне человеческого контекста оценка эффективности управления, как и всякая оценка, лишается смысла.

Природе человека посвящено немало исследований во многих отраслях знания. Для настоящей работы особое значение имеют труды, в которых раскрываются психологические механизмы включения человека в управление в качестве субъекта познания и взаимодействия с обществом и другими людьми[25]. Важны также работы, в которых рассматриваются признаки человека как системы, критерии его отграничения ото всех других объектов реального мира, - от высших животных[26], с одной стороны, и от искусственных интеллектуальных объектов[27], с другой. Применение этих критериев не позволяет, однако, сформировать убедительные модели включения человека ни в политические отношения вообще, ни в политическое управление, в частности.

Рассматриваемый в управленческом ракурсе, человек предстает, прежде всего, как носитель определенной системы ценностей, культуры. Исследования в области политической культуры, с одной стороны, дают ключ к пониманию общих механизмов, соединяющих человека и общество в процессе политического управления[28], а с другой, - позволяют лучше понять и оценить специфику России[29].

Оценка эффективности управления в общественных системах зависит также от понимания сути и критериев развития, способов его соотнесения с процессами в политической сфере. Различным аспектам общей проблемы развития посвящено немало работ[30], в том числе и проблемы общественного развития[31]. Теория политического развития[32] утвердилась и в политической науке, не дав, однако, однозначных и убедительных критериев оценки эффективности политического управления.

Таким образом, для исследования в области эффективности политического управления имеется глубокое методологическое основание и обширный эмпирический материал. Можно в то же время утверждать, что в этой сфере остается достаточно много принципиальных нерешенных вопросов, требующих теоретического осмысления. Формализованные модели, конструируемые представителями политической кибернетики, недостаточно учитывают специфику общества, мотивацию политического поведения человека и ценности. Другие подходы к политическому управлению слабо востребуют апробированный научный аппарат теории систем и кибернетики, что снижает методологический уровень и возможности операционализации исследований.

Цель и задачи исследования

Цель настоящей работы состоит в том, чтобы на основе системно-кибернетического подхода найти концептуальное решение проблемы эффективности политического управления, сформулировать основные критерии, условия и факторы ее повышения.

Для реализации этой цели потребовалось решить следующие исследовательские задачи:

·        вычленить тот сегмент политической сферы, который может быть рассмотрен как механизм управления, - предметная область, общая для политической науки и теории управления, - и на этой основе уточнить понятие политического управления;

·        унифицировать операциональный понятийный аппарат обеих наук, используемый для исследуемого сегмента политической сферы, выявить и уточнить единые, «сквозные» законы и принципы, которым подчиняется поведение его элементов;

·        уточнить специфику человека, как главного актора политического управления и арбитра, оценивающего эффективность;

·        сформулировать критерии эффективности политического управления с точки зрения субъекта и различных ветвей политической власти, управляемых и общества в целом;

·        исследовать механизм политического управления, как совокупность прямых и обратных субъект-объектных связей, в его функциональном соотношении с гражданским обществом и элементами политической системы;

·        предложить концептуальные подходы к оценке и определению путей повышения эффективности политического управления, повышению его позитивного вклада в стабилизацию и развитие общества.

В соответствии с поставленной целью и задачами объектом исследования стало политическое управление в качестве одной из подсистем политической системы. Предмет исследования - внутренние и внешние системно-функциональные взаимосвязи политического управления как одного из механизмов адаптации и развития общества.

Рабочая гипотеза

Политическое управление представляет собой субъект-объектное взаимодействие. Его можно рассматривать как составную часть политической системы, по отношению к которой общество выступает в качестве гиперсистемы.

Политическое управление поддается конструктивному анализу с применением наиболее общих положений и принципов теории систем и кибернетики. В некоторых своих аспектах они требуют, однако, уточнения сложившихся представлений, приведения их в соответствие с исторической практикой.

Эффективность политического управления может оцениваться по-разному, в зависимости от положения наблюдателя в иерархии «общество - субъект управления». В конечном же счете, она связана с наличием системности в самом управлении.

 Критериями и условиями эффективности политического управления являются критерии и условия его системности.

Теоретико-методологическая основа исследования

Теоретико-методологическая основа исследования определяется, с одной стороны, характером его цели и задач, а с другой - подходом и научной позицией автора. Определяющие методологические принципы:

·        системности как принципа всеобщей взаимосвязи объектов реального мира;

·        материалистического понимания систем как объективной реальности, отражаемой сознанием в форме идеальных образов;

·        диалектической логики развития реального мира и человеческих представлений о нем, предполагающей движение систем и их идеальных образов от простого к сложному через качественные переходы как результат внутренних противоречий;

·        релятивизма в понимании истины, ограниченности и относительности человеческих представлений о реальных системах, принципиально зависящих от аспекта исследования.

Рассмотрение политической системы в управленческом ракурсе делает актуальным ее исследование в системно-функциональном аспекте. Политическая система рассматривается как развивающаяся целостность, имеющая собственную функциональную структуру и включенная в функциональное взаимодействие со своей гиперсистемой - обществом. Системе политического управления, в свою очередь, отведено место одной из подсистем политической системы.

Будучи междисциплинарным, исследование основывается на выводах и методологии ряда частных наук - теории систем, теории управления, политологии, истории, психологии, антропологии, теории игр. Широким, соответственно, является и спектр использованных методов: восхождения от абстрактного к конкретному, исторический, сравнительный, индукции и дедукции, обобщения и аналогии, включенного наблюдения, моделирования.

Эмпирическая база исследования

Источниками эмпирической информации стали прикладные исследования социально-политической ситуации, отчеты и документы по результатам выборных и других политических кампаний, официальные документы, литературные источники, публикации в периодической печати и информационные передачи в электронных СМИ, научное общение, личные наблюдения.

Важным источником эмпирической информации стал осуществленный под руководством автора по просьбе руководства Аналитического центра Государственной Думы РФ в декабре 1994 - апреле 1995 года исследовательский проект “Политический портрет Государственной Думы РФ (предварительный анализ осенне-зимней сессии 1994 года)”.

Эмпирический материал для анализа восприятия населением деятельности субъектов политической власти и управления, мотивации политического участия, процессов формирования политической обратной связи дало участие в региональных исследовательских проектах информационно-аналитического агентства “Миссия - Л” в качестве эксперта и руководителя, - таких как:

·        “Социально-политические настроения населения Камчатской области” (октябрь - декабрь 1995 года);

·        “Социально-демографические проблемы и политические настроения жителей Магаданской области” (февраль - октябрь 1996 года);

·        “Социально-политические настроения москвичей спустя год после президентских выборов” (май 1997 года);

·        “Проблемы высшего образования и социально-политические настроения жителей Приморского края” (июль - август 1997 года);

·        мониторинг социально-политических настроений жителей Орехово-Борисовского округа Москвы (февраль-апрель 1998 года).

Существенную эмпирическую информацию дали также:

·        анализ публикаций в центральных периодических изданиях;

·        материалы международных, общероссийских и региональных научных и научно-практических конференций, “круглых столов”, методологических семинаров и дискуссий;

·        уставные и программные документы политических объединений России, предвыборные платформы кандидатов на пост Президента РФ и в депутаты Государственной Думы РФ;

·        статистические отчеты и документы по итогам выборных кампаний;

·        конституции и основные законы, регулирующие политическую жизнь в России и других развитых странах;

·        личные наблюдения, общение с государственными служащими и, прежде всего, - со слушателями и аспирантами Российской академии государственной службы при Президенте РФ.

Научная новизна исследования

До сих пор проблема политического управления не подвергалась исследованию с позиций системно-кибернетического подхода. Работа потребовала поиска новых решений в междисциплинарных областях, и, прежде всего, - в той части реальных общественных процессов, которые составляют общую предметную сферу политической науки и теории управления.

Важно также, что и политические реалии современной России не имеют аналогов в истории, так что восстановление здесь эффективной системы политического управления, способной обеспечить стабильность и развитие общества, требуют особых подходов, учитывающих российскую специфику в тех общественных сферах, которые определяют весь ход реформ. Это, прежде всего, - особенности традиций и ценностей, в которых отражен уникальный исторический опыт народа, специфика психологии которого до сих пор остается предметом научных дискуссий.

Новизна постановки проблемы и попытки исследовать ее на эмпирическом материале, поставляемом  специфически российским “постсоветским” пространством, подводят и к новым обобщениям:

·        дано функциональное определение политического управления, раскрыты его функции и взаимосвязи с другими подсистемами политической системы и обществом в целом, определены понятия системы и псевдосистемы политического управления; унифицирован операциональный понятийный аппарат политической науки и теории управления, используемый для исследования в области политического управления;

·        показаны и критически исследованы “заблуждения технократизма”, связанные с абсолютизацией пределов и возможностей управления, даны «сквозные», применимые и к техническим, и к общественным системам формулировки принципов необходимого разнообразия и обратной связи, показаны пределы применимости «принципа хрупкости хорошего»;

·        раскрыты соотношение и взаимосвязь управления и самоорганизации, в том числе и в политической сфере; показано, что экспансия политического управления в область самоорганизации, возникающая как реакция на угрозу безопасности общественной системы, в конечном счете, ведет к снижению его эффективности, утрате обществом стабильности и способности к развитию;

·        обосновано представление о развитии системы как реализации ее потенциальных возможностей и критерии эффективности управления, о политическом развитии как о процессе, обеспечивающем реализацию  человека; сделан вывод, что развитие человека является предпосылкой и критерием эффективности политического управления;

·        введены понятия трехмерного пространства политических режимов и трехмерного пространства легитимности политической власти, позволяющие моделировать изменение состояния политических систем и процессов легитимации и делегитимации политической власти;

·        введено понятие политической обратной связи и раскрыто ее определяющее значение для эффективного функционирования политического управления.

Положения, выносимые на защиту

В обществе, представляющем собой сложную развивающуюся систему, адаптация к изменению условий и развитие являются результатом согласованного действия двух механизмов - управления и самоорганизации, первый из которых подчиняется законам кибернетики, второй - синергетики. Оба эти механизма представлены и в политической системе, где политическое управление выступает как наполненное политическим содержанием субъект-объектное взаимодействие.

Функцией предназначения и системным качеством системы политического управления является поддержание гомеостазиса, адаптация и развитие самоуправляемой самоорганизующейся системы - общества. Механизм политического управления, не реализующий системное качество, не обеспечивающий адаптацию и развитие общества, является псевдосистемой политического управления.

Эффективность политического управления может оцениваться по степени реализации системного качества - функции предназначения - и по достижению целей политических элит. Эффективность по предназначению оценивается с точки зрения сохранения и развития общества и измеряется его поддержкой. Эффективность целедостижения меряется степенью достижения поставленной цели. В псевдосистемах политического управления два этих критерия могут не совпадать.

Эффективность политического управления, оцениваемая степенью реализации им своего системного качества, меряется степенью соответствия происходящих в обществе изменений вектору политического развития. В свою очередь, развитие общественных систем можно рассматривать как процесс расширения поля идентичности человека и меряться степенью его самореализации.

Относительно низкая степень разнообразия любых искусственных организационных структур по сравнению с формирующимися эволюционно объектами, в силу действия принципа необходимого разнообразия, ставит пределы возможностям политического управления, как и управления в обществе в целом. Естественное развитие человека и общества сопровождается повышением степени разнообразия того и другого и соответствующим сокращением сферы эффективного политического управления. Поддержание необходимой эффективности возможно при этом за счет:

·        перераспределения функций, связанных с адаптацией и развитием, в пользу механизма самоорганизации, - формирование и развитие политического общества;

·        сокращения политической компоненты управления общественными процессами, - вытеснение проблем из области конфликта, связанного с выяснением отношений по поводу политической власти, в сферу «технологического» управления;

·        повышения степени разнообразия субъекта политического управления посредством децентрализации, рассредоточения функций управления «по вертикали» - на региональный и муниципальный уровень;

·        повышения степени разнообразия субъекта политического управления посредством усложнения организационных структур и увеличения числа занятых в управлении;

·        снижения степени разнообразия объекта политического управления, - применения мобилизационных механизмов, повышения уровня тотальности управления;

·        усиление мер принуждения.

Последние три способа, как любое экстенсивное решение, имеют принципиально ограниченный ресурс и в долгосрочном отношении бесперспективны.

Соотношение самоорганизации и политического управления зависит от внутреннего состояния общества и воздействия среды. При неблагоприятных условиях в обществе востребуются и реализуются мобилизационные схемы политического управления, обеспечивающие его эффективность как механизма, обеспечивающего безопасность и выживание общественной системы. Его действие имеет при этом, однако, в качестве побочного следствия снижение разнообразия человека и общества, частичную атрофию механизмов самоорганизации, что ведет, в конечном счете, к снижению эффективности политического управления, снижению устойчивости общественной системы и ее способности к развитию.

Политическая обратная связь функционирует в любых механизмах политического управления и является условием его концептуализации как системы. Механизмы и параметры политической обратной задаются характером политической системы и условиями управления.

Политическое управление реализуется по двум контурам обратной связи. Первый из них представляет собой взаимодействие управляющего субъекта с непосредственно управляемым объектом. Второй контур - взаимодействие, объектом которого являются ценности, традиции - человеческая память, в значительной степени детерминирующая характер политического процесса и накладывающая принципиальные ограничения на возможность достижения политических целей.

Апробация работы

Концепция работы обсуждена на методологическом семинаре кафедры политологии и политического управления Российской академии государственной службы при Президенте РФ. По направлениям темы диссертации опубликовано 42 работы общим объемом свыше 50 п.л.

Основные положения работы доложены автором и обсуждены на конференциях и семинарах, в том числе:

·        всесоюзная научно-практическая конференция “Управление социальными процессами в новых условиях хозяйствования”, - Москва, 1987;

·        всероссийская научно-практическая конференция “Преподавание в вузах социально-гуманитарных дисциплин: состояние, проблемы, перспективы”, – Москва, 1994;

·        международный конгресс ЮНЕСКО “Образование и наука на пороге третьего тысячелетия”, секция XI: “Основные направления развития социологии и эволюция наук о человеке и обществе”, - Новосибирск-Барнаул, 1995;

·        региональный научно-практический семинар “Методические и методологические основы оценки качества социального образования”, – Барнаул, 1995;

·        международная конференция “От коммунизма к демократии - шансы и угрозы”, - Краков, 1995;

·        всероссийская научно-практическая конференция “Местное самоуправление и государственная власть в России”, - Москва, 1995;

·        сессия Академии политической науки, 13 января 1996, - Москва, 1996;

·        международная научно-практическая конференция “Анализ систем на пороге XXI века: теория и практика”, секция “Политические системы”, - Москва, 1996;

·        круглый стол экспертов в Президиуме РАН “Политическое противоборство и поиск согласия в современной России”, - Москва, 1997;

·        международная научно-практическая конференция “Анализ систем на рубеже тысячелетий: теория и практика”, секции “Теория систем” и “Политические системы”, - Москва, 1997;

·        научно-практическая конференция “Проблемы повышения эффективности государственной власти и управления в современной России”, - Ростов-на-Дону, 1998.

Подходы, изложенные в работе, использованы при подготовке экспертных заключений на проекты некоторых законодательных актов федерального и регионального уровня (напр., проекты федеральных законов об общественных объединениях и политических партиях, проекты региональных актов об образовании и о социальной защите населения Алтайского края и пр.).

Логика и структура работы использованы в структуре учебного плана подготовки специалистов на кафедре политологии и политического управления Российской академии государственной службы при Президенте РФ. Разработанные и преподаваемые автором учебные курсы «Политическое управление», “Управление социально-политическими процессами” и “Компьютерное моделирование политического процесса” включены в учебные планы Академии.

Научная и практическая значимость исследования

Востребованность результатов работы и связанная с этим широта апробации свидетельствует о его достаточно высокой научной и практической значимости, связанной с методологической и практической актуальностью работы, с одной стороны, и характером полученных результатов, - с другой. Исследование дает подходы к преодолению характерного для сегодняшней России кризиса в методологии научного познания и практике управления обществом. С одной стороны, обосновывается объективная необходимость соединить усилия и научный аппарат неоправданно противопоставивших себя друг другу кибернетики и синергетики, преодолев претензии каждой из этих парадигм на универсальность и всеобщее значение собственных подходов. С другой, раскрываются механизмы политического управления, критерии и условия их преобразования в систему политического управления, отвечающую потребностям устойчивого развития России.

Сформулированные в работе понимание роли и взаимной дополнительности механизмов самоорганизации и управления в развитии сложных систем, структуры функций политической системы и политического управления, принципа и функционирования в обществе механизмов обратной связи и другие положения имеют большое значение как для дальнейшего проникновения в общие законы функционирования политического управления, так и для конкретного проектирования в области управления политическими процессами.

Рассмотренные закономерности и общие положения имеют большое теоретическое и прикладное значение. Сделанные выводы послужат дальнейшему развитию политической науки, могут быть использованы в реформировании системы политического управления в России, а также преподавании социально-политических дисциплин.

Структура диссертации

Представленный на защиту научный доклад состоит из трех разделов.

Первый раздел содержит общую характеристику исследования - обоснование его актуальности, анализ научной разработанности основных аспектов проблемы, цель и задачи, теоретико-методологические основы и эмпирическая база исследования, научная новизна и апробация, научная и практическая значимость результатов. Сформулированы представленные на защиту положения.

Во втором разделе изложено основное содержание исследования. Он состоит из пяти глав и заключения:

·        Политическое управление как система (методология исследования)

·        Развитие человека как критерий эффективности политического управления

·        Политическая система и система политического управления

·        Политическая власть, ее функции, эффективность и легитимность

·        Политическая обратная связь как предпосылка эффективного политического управления

·        Заключение.

В третьем разделе содержится список основных публикаций автора по теме исследования.

II. Основное содержание работы

1. Политическое управление как система

(методология исследования)

Понятия политики и управления, при всем их различии, во многом совпадают. И хотя не всякая политика представляет собой управление, так же как не всякое управление называют политикой, у политической науки и теории управления существует общая предметная сфера. Назовем эту сферу политическим управлением.

Эффективное исследование в этой области, в свою очередь, вряд ли возможно без обращения к научному аппарату теории систем: если политология сама по себе еще допускает возможность описательного подхода, то более формализованная теория управления требует подхода системного. Да и сама кибернетика – наука о сложных системах управления и связи – не без основания рассматривается в последнее время как теория системной организации. Обычно под ним понимают процессы упорядочения, оптимизации, поддержания гомеостазиса систем.

В то же время в трактовке понятия системы существует немало разночтений. Сферы общественных явлений, политики в том числе, это касается в первую очередь. В определениях системы учитывается, как правило, два действительно необходимых ее признака: наличие элементов числом, как минимум, более одного и взаимосвязи, отношения между ними. Такой подход берет начало от первых авторов общей теории систем и остается доминирующим до наших дней. Но все в этом мире взаимосвязано, и при таком определении, если бы ему следовали в практическом анализе, понятие любой системы было бы применимым к чему угодно, а стало быть, бессодержательным, пустым.

На деле, явно или неявно, мы всегда принимаем во внимание еще один критерий, называя системой лишь такую совокупность взаимосвязанных элементов, которой соответствует некая качественная определенность. Иными словами, совокупность элементов образует систему только в том случае, если отношения между ними порождают некое особое качество, называемое системным, или интегративным.

Можно, таким образом, утверждать, что любая система содержит три необходимых и достаточных компоненты: 1) совокупность элементов, 2) отношения между ними и 3) порождаемое этими отношениями системное, или интегративное, качество. По наличию или отсутствию третьей компоненты можно судить, является ли взаимосвязанная совокупность системой. Применительно к политике это означает, например, что если в качестве этих трех компонент мы будем рассматривать совокупность политических институтов, политические отношения и порождаемую ими политическую власть, то в отсутствие последней говорить о политической системе не имеет смысла. Как, например, в СНГ, на пространстве которого политические институты и отношения сложились и интенсивно развиваются, но политической власти нет, а вместе с ней нет и политической системы.

Важно также, что в составе системы каждый из ее элементов также приобретает новое для него свойство - входить в систему и в союзе с другими элементами участвовать в реализации общего интегративного качества. Элемент системы как бы импортирует, присваивает себе ее интегративное качество. Это обстоятельство не всеми исследователями принимается в расчет при декомпозиции политической системы, что влечет за собой неоправданное отнесение к ней элементов среды или внешних факторов политического процесса.

Итак, интегративное качество является столь важным для системы, что по его наличию или отсутствию мы судим, существует ли система на самом деле или она является плодом воображения. Кроме того, интегративное качество позволяет нам вычленить систему из среды, отличить от всего остального. Но именно это мы понимаем под сущностью любого предмета. В этом смысле интегративное качество мы вправе рассматривать как сущность конкретной системы.

Применим это понимание системы к управлению. Наиболее распространенным является представление о нем как о механизме упорядочения, адаптации, гомеостазиса.  Однако это не всегда отвечает понятию управления в общеупотребимом смысле. Его целью может быть и целенаправленное нарушение гомеостазиса, саморазрушение. Человека, сознательно приносящего себя в жертву, именно критерий управляемости позволяет принципиально отличить от человека, гибнущего в силу внешних обстоятельств, в связи с потерей управления.

Современная теория несет на себе отчетливый отпечаток инженерного происхождения, генезиса как науки, первоначально сугубо технической. Отсюда, в частности, и перенос на живые и социальные системы представления об управлении как о “гомеостатической машине”. Обозначим это как первое заблуждение технократизма. Для искусственных систем это оправдано: целью их создания, в конечном счете, всегда является гомеостазис, и если он не достигается, то соответствующий механизм выбрасывают, чинят, заменяют другим. В естественных системах, к которым, в значительной степени, относятся человек и общество, дело обстоит иначе. Здесь подмена сущности управления его целью становится неоправданной.

Второе заблуждение технократизма состоит в абсолютизации роли управления как единственного “гомеостатического механизма”. На самом деле, в естественных системах всегда можно обнаружить и механизм самоорганизации, вместе с механизмом управления упорядочивающий систему и обеспечивающий ее адаптацию к изменению внешних и внутренних условий. Сам механизм управления первоначально возникает в таких системах как результат самоорганизации и обеспечивает поддержание установившегося порядка.

Наметившееся противоборство между двумя “парадигмами”, синергетической и кибернетической, вряд ли оправданно и является скорее следствием абсолютизации значения каждой из них. Реальные же процессы являются результатом работы обоих механизмов адаптации - управления и самоорганизации, - первый из которых подчиняется законам кибернетики, второй - синергетики. В этой смысле любая достаточно сложная развивающаяся система является самоуправляемой и самоорганизующейся.

Чтобы избежать определения через цель, подойдем к управлению с функциональных позиций и определим его как взаимодействие двух сторон, одна из которых является по отношению к другой управляющей, т.е. принимающей реализуемые решения. Иными словами, под управлением мы будем понимать всякое субъект-объектное взаимодействие. По отношению к механизму управления вся самоуправляемая самоорганизующаяся система выступает как гиперсистема.

Третье заблуждение технократизма состоит в абсолютизации возможности достижения целей управления. “Будущее зависит от нас, и над нами не довлеет никакая историческая необходимость”, – эти слова К.Поппера[33] могли бы стать эпиграфом ко многим замыслам политиков и государственных деятелей, в России особенно.

Между тем существуют принципиальные ограничения на возможности управления. С математической точностью доказано, в частности, что заданная цель управления достижима не при любых начальных условиях[34]. Еще одно из наиболее важных ограничений накладывает сформулированный У.Эшби закон необходимого разнообразия[35]. Исходя, в отличие от У.Эшби, из понимания разнообразия как объективного, независимо от нас существующего, параметра систем, сформулируем принцип необходимого разнообразия следующим образом: чтобы эффективно управлять, субъект управления должен обладать не меньшей степенью разнообразия, чем управляемый объект. Под разнообразием системы мы будем понимать число реально существующих различных ее элементов, внутренних связей, состояний.

Любая искусственная управляющая подсистема, – в том числе и всевозможные организационные структуры, формируемые под цели государства и управления вообще, – беднее природных и социальных объектов, возникающих эволюционно[36]. Достичь желаемого результата через управление ими возможно лишь в той мере, в которой удается их упростить, ограничить проявление присущего им разнообразия в конкретном взаимодействии.

Человек – образование, тоже сформировавшееся, в первую очередь, эволюционно. А с усложнением общества становится сложнее и человек. И чем дальше, тем сильнее ощущает он государственное принуждение как внешнюю силу, деформирующую его сущность, губительную для его индивидуальности. В этом видится одна из причин и залог неизбежности крушения авторитарных систем. Но и демократическое государство с дальнейшим усложнением человека может оказаться не вечным.

Принципиальная особенность любых искусственных систем – существенно более низкий уровень разнообразия по сравнению с аналогичными эволюционными. Недооценка этого обстоятельства порождает еще одно, четвертое заблуждение технократизма – перенос представлений о свойственном искусственным системам соотношении разнообразия и упорядоченности на системы эволюционные.

В искусственных системах порядок и разнообразие противостоят друг другу. Их создание основано на подавлении “помех”, по принципу “отсечения лишнего”. Порядок здесь противостоит разнообразию. Соответственно, в рамках классической кибернетики развитие, связываемое с установлением порядка более высокого уровня, оказывается сопряженным со снижением степени разнообразия объекта.

В процессе естественной эволюции проблема разнообразия решается, однако, по-иному. Порядок, возникающий в процессе самоорганизации, частично подавляя “разнообразие хаоса”, компенсирует и дополняет его за счет формирования новых связей, порождая подмеченные исследователями эффекты “неаддитивного усложнения” и “вторичной упрощенности”[37]. Этим можно объяснить более высокую жизнеспособность не только биологических, но и политических структур, формирующихся естественным путем, в сравнении с искусственными, возникающими как результат управления. Естественное развитие сопровождается повышением не только уровня упорядоченности, но и степени разнообразия.

В системах, образующихся и развивающихся естественным образом, управление возникает как механизм, обеспечивающий сохранение порядка, возникающего в результате самоорганизации, и на этой основе - их дальнейшее развитие. В отсутствие управления спонтанно возникающий порядок неустойчив в той мере, в которой его появление вступает в противоречие со вторым началом термодинамики. Отбирая таким образом наиболее устойчивые формы, природа обеспечивает совершенствование механизмов управления, смысл существования которых - обеспечение стабильности и развития систем.

Можно сказать, что в этом и состоит основная функция, или функция предназначения управления, - внешняя по отношению к нему, как связь между механизмом управления и обслуживаемой им системой более высокого порядка. Реализация этой функции, обеспечение стабильности и развития, или сохранения и развития, гиперсистемы является особым свойством системы управления, ее системным качеством. Случаю технических систем, не обладающих способностью к развитию, больше соответствует используемое в кибернетике понятие гомеостазиса.

Остальные функции возникают из взаимодействия внутри механизма управления, между субъектом управления и управляемым объектом. Чтобы отличить их от рассмотренной функции предназначения, назовем их функциями взаимодействия. Как и всякое взаимодействие, управление может быть в самом общем виде представлено как совокупность двух составляющих – прямой и обратной связей, воздействия управляющей стороны на управляемую и, наоборот, воздействия управляемой стороны на управляющую. Прямое воздействие называют властью, обратное – контролем, или обратной связью. Третьего слагаемого быть не может. Все остальные функции являются производными и могут быть получены из этих двух методом последовательной декомпозиции.

В частности, чтобы осуществить прямое воздействие, необходимо принять решение, организовать и проконтролировать его исполнение. Принятие решения, организация и контроль сверху (в общем случае - регулирование) представляют собой три более частных функции управления, подфункции власти.

Нередко в литературе по управлению рассматриваются, кроме того, целеполагание, регулирование, учет. Роль их в управлении и связь с ним неодинаковы.

Значение цели для управления не нуждается в обосновании. Но это понятие не является достаточно универсальным: не только технические, но и простейшие биологические системы управления обходятся без нее. Технической системе цель управления задается человеком, т.е. извне. То же можно наблюдать и в общественных системах. Это дает основание, вопреки распространенному мнению[38], рассматривать цель не как имманентную функцию, а как важный фактор управления, внешний по отношению к нему. Что касается термина “регулирование”, то в общественных системах эта функция идентична уже названному контролю сверху. Учет же, действительно, - имманентно присущая управлению особая функция, чаще всего остающаяся вне рассмотрения[39].

Остановимся, таким образом, на пяти относительно независимых функциях управления, совокупность которых полна и отражает структуру субъект-объектного взаимодействия, представляющего собой процесс управления – принятие решения, организация, регулирование (в случае общественных систем – контроль сверху), учет и обратная связь (контроль снизу).

Подчеркнем, что по сути своей функции эти подчиненные, призванные обеспечить реализацию главного предназначения механизма управления, - сохранение и развитие всей самоуправляемой системы. Это важное обстоятельство нередко выпускается из поля зрения как исследователей, так и самих управляющих. В этом случае управление превращается в самоцель. Когда же речь идет не об управлении вообще, а об управлении как системе, - когда имеется в виду уже не всякое субъект-объектное взаимодействие, а такое взаимодействие, которое порождает системное качество, - не учитывать этот “нюанс” некорректно.

В искусственных системах роль интегративного качества выполняет то, что мы назвали функцией предназначения. Представители функционалистского направления в теории систем, от П.Анохина до В.Карташева, вообще определяют систему через получение “...полезных для субъекта действия результатов...”[40]. И хотя такой подход неприменим к эволюционным системам и не может быть признан как общий, с учетом сказанного выше мы вправе определить систему управления как совокупность субъекта и объекта, взаимодействие которых обеспечивает сохранение и развитие обслуживаемой ими самоуправляемой самоорганизующейся системы. Что же касается механизмов субъект-объектного взаимодействия, которые этому требованию не отвечают, то под предложенное выше определение систем они не подпадают из-за отсутствия системного качества. Будем называть их псевдосистемами управления, чем они по сути своей и являются.

Все сказанное применимо и к политическому управлению, если понимать его как общую предметную область теории управления и политической науки. Чтобы вычленить ее из политики, необходимо представить последнюю в виде, сопоставимом с введенным понятием управления, т.е. через совокупность взаимодействий, горизонтальных и вертикальных связей. Тогда политическое управление предстанет как вертикальные, субъект-объектные связи в политике. Иными словами, политическое управление представляет собой единство прямого воздействия политического субъекта на объект, политической власти, - и реакции объекта, политической обратной связи.

При таком понимании политического управления за его пределами в политике остается совокупность горизонтальных связей, т.е. отношения, не содержащие подчинения, власти. Это - отношения между партиями, политическими лидерами, СМИ, государством и партиями, - в той, разумеется, мере, в которой реализованы политические свободы. С другой стороны, неправомерно выносить за скобки политики, как это нередко делается, государственную службу, которая включена и в политическое управление в качестве механизма политической власти, и в совокупность неуправленческих, горизонтальных политических отношений государства.

Таким образом, как и с системами в общем случае, в политике мы обнаруживаем два механизма адаптации - управление и самоорганизацию. Для описания второго необходим синергетический, первого - кибернетический подход.

В то же время политическим управлением механизм управления в общественной системе не исчерпывается. Принуждение по отношению к преступникам, управление дорожным движением сами по себе лишены политического содержания, так же как и управление производством. Чтобы отличать такого рода управление от политического, назовем его технологическим управлением.

Граница между технологическим и политическим управлением не является непроницаемой. Затронув жизненные интересы больших социальных слоев, государственное решение, в принципе относящееся к классу технологических, способно превратиться в политическое. Искусственное расширение сферы политического управления нежелательно для общества, но нередко используется для достижения корпоративных целей элит или контрэлит.

Таким образом, область политического управления необходимо отличать как от сферы политической самоорганизации, так и от технологического государственного управления. В каждой из этих областей действуют свои закономерности, а их исследование требует различных подходов. При этом политическое управление не обязательно представляет собой систему. В отличие о псевдосистемы, система политического управления обеспечивает сохранение и развитие общественной системы в целом. Проблема его эффективности оказывается непосредственно связанной с проблемой развития.

2. Развитие человека как критерий эффективности политического управления

Сохранение и развитие системы представляется достаточно общим и объективным критерием эффективности управления. Положительная оценка того, что способствует сохранению и развитию системы, естественна в общеупотребимом и корректна в научном смысле. Но при этом, в свою очередь, требуется уточнение критериев развития, их операционализация.

Процесс упорядочивания, возрастания количества информации, снижения энтропии не может, как это принято в кибернетике, рассматриваться в качестве безусловного критерия развития, так же как повышение степени разнообразия не может служить показателем деградации. На примере общественных систем это видно наиболее наглядно. В свою очередь, суждения об изменениях в социальных системах, основанные на ценностном (с позиций морали и идеологий), “просветительском” (по объему накопленных знаний), технологическом (по уровню производственных технологий) подходах, страдают недостатком универсальности: будучи сконструированными специально под общественные системы, они носят частный характер и не могут дать критерий развития вообще.

Наименее убедительными представляются критерии, используемые политической наукой. Политические системы чаще сравнивают по стабильности режима, объему гражданских прав и свобод, соблюдению нравственных норм. Принятый в марксизме формационный подход выродился на практике в сопоставление с эталонами советской политической конструкции. Попытки западных исследователей применить такие измеряемые показатели, как электоральная активность избирателей, процентное соотношение военнослужащих и населения страны, государственные расходы и т.п. имеют результатом “западоцентризм”, мало отличающийся по своей сути от “советоцентризма”. Политическая модернизация, определяемая в теории политического развития как переход от традиционной политической системы к современной политической системе, на деле тоже трактуется как переход к политической системе западного образца.

В то же время понятие развития имеет принципиальное методологическое значение для оценки всех социальных процессов, не только управления, с точки зрения эффективности. Причем системный подход требует унификации операционального понятийного аппарата: в рамках политического управления под развитием имеет смысл понимать одно и то же, идет ли речь о политике или об управлении вообще.

Дадим определение, представляющееся наиболее общим и достаточно бесспорным. Будем понимать под развитием любой конкретной системы реализацию ее сущности, заложенного в ней потенциала. Можно сказать, что развитие есть движение системы от небытия к полному бытию, к равенству Qa = Qр, где Qa – сущность системы в ее актуальном, сиюминутном состоянии, а Qр – полностью развернутая, родовая сущность системы. В этом смысле развитие - это движение системы к самой себе Qa Þ Qр. Обратное движение (Qр Þ Qа) есть деградация.

Такое определение может показаться чрезмерно абстрактным. Зато оно, во-первых, универсально, а во-вторых, наполняется вполне конкретным содержанием, будучи примененным к конкретной системе. Тогда критерием развития становится реализация конкретной родовой сущности.

Общественная практика последнего десятилетия актуализировала и проблему причин, источников развития. В рамках синергетических представлений возникло отрицание системно-кибернетического подхода и принципиальной возможности развития систем за счет их внутренних механизмов управления. Отчасти это отрицание стало правомерной реакцией на то, что мы назвали заблуждениями технократизма. Но при этом синергетический подход сам оказался не свободным от собственных заблуждений.

Первое заблуждение синергетизма связано с трактовкой проблемы открытости. Стали общим местом рассуждения о преимуществах и особых возможностях открытых систем. Из утверждения, что способностью к развитию обладают только открытые системы, делается вывод о локализации источника развития в окружающей их среде. За позицией “фатальной открытости” явно просматривается поиск обоснования определенной идеологии и политики.

На самом деле любой системе свойственен дуализм открытости и закрытости. Одним из требований системного подхода как раз и является рассмотрение объекта во взаимосвязи с внешней средой. Можно рассматривать системы как открытые или закрытые, учитывать их взаимодействие со средой или нет. Реальную же сложную развивающуюся систему отличает не сама по себе открытость, а наличие специальных механизмов самоадаптации и защиты, присущих именно системе, а не окружающей среде. Первые позволяют ей перерабатывать и использовать сигналы, поступающие извне, для собственного самовоспроизводства и развития. Вторые предохраняют систему от проникновения сигналов, переработать и усвоить которые она не в состоянии.

Для развития системе нужна открытость. Но для защиты от агрессии среды не в меньшей степени ей требуется и закрытость. Следует говорить, как минимум, о трех необходимых факторах развития системы:

·        ее внутреннем механизме адаптации;

·        ее механизме защиты, или границе, ограждающей систему от сигналов, переработка которых выходит за пределы возможностей механизма адаптации;

·        внешней среде, поставляющей системе необходимые компоненты для поддержания механизма адаптации и границы в состоянии эффективной работоспособности, но не подвергающей систему воздействиям, которые она не в состоянии ни переработать, ни отразить.

Второе заблуждение синергетизма связано с неоправданным переносом некоторых выводов теории катастроф в область общих представлений о развитии систем. Состояние равновесия объявлено исключением, неравновесность - обязательным условием развития, а катастрофы - непременной формой перехода в новое качественное состояние.

В самом деле, аргументации в пользу развития без кризисов и скачков, оппонирует сегодня вся мировая и российская практика. Но и равновесие, как с очевидностью подсказывает та же практика, - явление не столь уж редкое. Возникающее противоречие между стабильностью и развитием обычно разрешается с точки зрения меры[41]. Для развития надо, чтобы система была достаточно устойчива, чтобы не разрушиться, но и достаточно неустойчивой, чтобы не утратить способность к качественным изменениям.

Но, во-первых, остается открытым вопрос о способе определения необходимой для развития меры. А во-вторых, перейдя от общих рассуждений к анализу конкретных систем, нетрудно убедиться, что противоречие между стабильностью и развитием носит чисто логический характер. Оно и снимается в связи с тем, что всякое развитие представляет собой единство стабильности системы как целого и нестабильности каких-либо ее подсистем, - либо стабильности интегративного качества, сущности системы, и нестабильности параметров второго порядка. При этом потребность в сохранении системы как таковой (стабильность интегративного качества) требует стабильности каких-то из ее каркасообразующих подсистем. В обществе роль такой каркасообразующей подсистемы может играть, в зависимости от условий, политическая, экономическая или какая-либо иная система.

Конечно, современный опыт предоставляет достаточно оснований для того, чтобы опровергнуть точку зрения У.Эшби, по мнению которого необходимым и достаточным условием равновесия динамической системы является равновесие каждой из ее частей[42]. Нередко возникают ситуации, когда условием поддержания системного гомеостазиса становится нарушение гомеостазиса частного, утрата равновесия системы по параметрам второго уровня. Наглядным примером тому может служить общественно-политическая трансформация Польши в 80-е – 90-е годы. Утрата частного по отношению к общественной системе гомеостазиса по одному из показателей – общественно-политическому строю – и переход в новое состояние были осуществлены без нарушения гомеостазиса системного, генерального: страна не исчезла с географической карты. Чего не скажешь о Чехословакии, Югославии, Советском Союзе.

Но это не означает, что для развития системы необходимо, чтобы с ней произошла катастрофа. Что касается самого этого термина, то в математике им пользуются для обозначения скачкообразного изменения, возникающего как внезапный ответ на плавное изменение внешних условий[43]. В этом смысле катастрофа действительно выступает в качестве единственно возможного способа развития. Но это – специальное значение термина, и не следовало бы некритично переносить его в другие сферы, где то же явления носит иное название. В диалектической логике, например, то, что в математике именуют катастрофой, обозначают как скачек, переход в новое качественное состояние. Катастрофа же в общеупотребимом смысле - это преждевременная гибель системы, и условием развития той же системы она служить не может.

Другое дело, что для развития системы может быть необходимой катастрофа, преждевременная гибель одной из ее подсистем или другой системы. Так же как для обеспечения стабильности, гомеостазиса системы как таковой, сохранения ее интегративного качества, бывает необходимым нарушение гомеостазиса отдельных ее параметров, качеств второго порядка. В каждой системе следует, таким образом, видеть соответствующую иерархию параметров и отличать системные, или интегративные, параметры, с наличием и стабильностью которых связано существование системы, от остальных. Существует и соответствующая иерархия состояний гомеостазиса и потребность отличать системный гомеостазис от частного, от гомеостазиса отдельных компонент системы. Приближение интегративных параметров системы к предельно допустимым значениям может порождать ситуацию системного кризиса, когда дальнейшее существование системы оказывается под вопросом.

В некоторых случаях утрата частного гомеостазиса не только допустима, но становится единственным условием сохранения гомеостазиса системного. Способность к внутренним переходам, изменениям качественного характера – важное свойство живых и социальных организмов, обеспечивающих им системную устойчивость, возможность адаптироваться к неблагоприятным изменениям условий.

Третье заблуждение синергетизма также восходит к теории катастроф и связано с оценкой жизнеспособности систем. Смысл получившей распространение позиции может быть выражен фразой: “Все хорошее менее устойчиво, чем плохое”. Эта житейская мудрость получила строгое математическое обоснование в форме теоремы конечности (принцип хрупкости хорошего)[44].

Опыт, как и в случае с “развитием через катастрофы”, не позволяет однозначно согласиться с таким утверждением как с бесспорным. Иначе трудно объяснить тот эмпирический факт, что естественное развитие идет по пути усложнения и повышения уровня организации.

Случай с “принципом хрупкости хорошего” побуждает критично отнестись к применению вероятностных подходов к исследованию объектов, поведение которых заведомо не является случайным. Это касается и систем, располагающих адаптером, т.е. делающих выбор между двумя возможными реакциями на действие внешнего раздражителя не по правилу “орел или решка”. Применение “принципа хрупкости хорошего” к адаптирующимся системам становится оправданным только для неисправных систем, ибо неявно предполагает, что адаптер вышел из строя.

Влияние сложности, так же как открытости и закрытости, стабильности и катастроф, на развитие системы всегда конкретно. Его оценка не может быть инвариантной по отношению к условиям развития и требует исследования конкретной ситуации и конкретной системы, ее конкретной родовой и актуальной сущности.

Связав политическое управление системным качеством с развитием общества, мы поставили себя перед необходимостью понять, что представляет собой развитие именно общественных систем. Специфика рассматриваемой проблемы состоит, однако, в том, что обе системы - и общество, и политическое управление, - имеют, в конечном счете, единую «элементную основу». «Элементарной» подсистемой обеих является человек, участвующий одновременно и в процессах самоорганизации, и в управлении, - в качестве субъекта и объекта, - и в качестве арбитра при оценке результата. В человеке реализуется связь «управление « общество».

С другой стороны, как было отмечено выше, в качестве основного элемента любой общественной системы человек должен иметь общее с ней интегративное качество, представляющее собой сущность того и другого. И хотя взаимосвязь человека и общества не проста и опосредуется всеми большими и малыми социальными группами, в которые включен человек, - в знании о природе человека содержится и знание о природе общества.

Иными словами, рассмотрение общественных проблем сквозь призму человеческого не является простой редукцией, сведением сложного к простому. В человеческой сущности мы обнаружим сущность общества и наоборот. Процесс ее реализации, т.е. процесс развития человека, неотделим от процесса развития общества в целом и требует специального рассмотрения как критерий эффективности политического управления. Исследование в этой плоскости необходимо и для понимания глубинной мотивации поведения человека в сфере политического управления.

Посмотрим на человеческую сущность как на системное качество, без которого, с одной стороны, человека не существует, и которым, с другой, ничто, кроме человека, не обладает. Это качество, отделяющее человека от его ближайших сородичей в животном мире, как существо интеллектуальное, и от искусственных интеллектуальных систем есть культура, содержащая интегральный образ реальности, совокупность наиболее общих представлений о мире в форме традиций и ценностей[45].

Но точно также можно показать, что культура является критерием, сущностью общества[46]. Сущность у человека и общества, как мы и предполагали, одна. Мы можем, следовательно, судить о развитии общества по развитию человека.

Теперь мы можем применить сформулированное выше понятие развития, как реализацию сущности, к человеку и обществу, подставив Я вместо Q. Как и в общем случае, будем различать сущность родовую и актуальную. Тогда под развитием любой общественной системы мы будем понимать движение от небытия к полному бытию как самой системы, так и входящего в нее человека, т.е. к состоянию, которое может быть описано равенством Яa = Яр, где Яa - актуальная, а Яр - родовая сущность человека.

В неполном соответствии Яa и Яр, - между тем, что представляет собой человек по сути, и его собственным конкретным существованием, видится главный побудительный мотив всех человеческих устремлений. Область, очерченная неравенством Яр ¹ Яа, является сферой самоотчуждения, той областью “я хочу”, в пределах которой возможность расширения границ “я могу” стимулирует действие. Когда выясняется, что условием преодоления самоотчуждения одних социальных групп становится выяснение отношений с другими социальными группами, возникает мотив политического участия.

Но сущность, по смыслу этого понятия, для всех предметов обозначаемого ею класса, едина. И у всех людей родовая сущность тоже одна. Можно поэтому утверждать, что равенство Яр = Яа тождественно равенству Я = Ты. Если же принять во внимание единство родовой сущности человека и родовой сущности общества, то эту формулу можно отождествить с формулой Я = Мы.

Итак, критерием развития общественных систем является формула самореализации Яр = Яа, или равенства Я = Ты, или социализации Я = Мы, что в принципе одно и то же. Иными словами, мерой развития общественных систем может служить мера человеческой идентичности.

Мы можем, таким образом, сделать вывод, что стремление человека к собственной сущности неотделимо от преодоления дистанции, отделяющей его от других людей. Внутреннее рассогласование, порождаемое неравенством Яа ¹ Яр, носит фундаментальный характер и служит глубинным мотивом, к которому сходятся, в конечном счете, наши побуждения. Но в неравенстве Яа ¹ Яр заключены неравенства Я ¹ Ты и Я ¹ Мы. Все эти рассогласования воспринимаются как самоотчуждение, испытываемое нами как чувство несвободы. Отсюда следует, что глубинным мотивом человеческого поведения служит стремление к расширению поля идентичности.

Таким образом, движение к идентичности есть не что иное, как преодоление рассогласования между Я родовым и актуальным, Яр и Яа. Иными словами, это – движение человека к собственной сущности. Но коли сущность человека и общества одна, то движение к сущности того и другого мы вправе отождествить. А движение к сущности мы назвали развитием. Отсюда следует, во-первых, что развитие общества может быть измерено степенью самореализация человека. А во-вторых, что вектор глубинной мотивации человеческого поведения совпадает с вектором развития общества. Раскрепощение человека есть и условие, и мерило общественного прогресса.

Вспомним, однако, что речь идет не об абстрактной сущности, а о сущности человека, которую мы определили как культуру, коллективное Я определенного сообщества людей. В ней – источник идентичности. Но в ней и мощное разъединяющее начало: носитель иной культуры воспринимается человеком как представитель иного вида. К нему не применимы в полной мере ни общечеловеческие заповеди религии, ни биологические запреты. В этом видится основная причина, по которой применение правительствами “двойного стандарта” по отношению к “своим” и “чужим” воспринимается народами как норма.

В этом же - причина, делающая невозможным осуществление неограниченной свободы в конкретных исторических условиях. Полная “свободы воли” имела бы следствием реализацию не Я родового, а Я актуального, – отчужденной человеческой сущности, искаженной реальными условиями бытия. Такая свобода способна лишь восстановить “всех против всех”. И потому свободу нельзя даровать. Она обретается человеком и человечеством в трудном и долгом процессе преодоления всеобщего отчуждения. Но, совершив это усилие, идентифицировав себя с более широкой общностью, включающей и “другое племя”, человек как бы вырастает и сам, становится внутренне богаче и сильнее, присваивает сущность другого, не обедняя его.

Историю человечества можно рассматривать как процесс постепенного вытеснения идентичности с локальными группами – родом, этносом, сословием, конфессией, классом – и усвоения культурных ценностей все более широких социальных образований. До сих пор на больших отрезках времени можно было наблюдать неуклонное расширение поля идентичности человека. Предпосылками этого процесса могут выступать и расширение производственно-экономических взаимосвязей, и требования безопасности, и другие вполне материальные причины. Но сам процесс развития происходит именно в духовной сфере, в сфере культуры, как движение к человеческой сущности, выражаемой совокупностью уравнений Я = Я, Я = Ты, Я = Мы.

Этот процесс расширения поля идентичности мы вправе охарактеризовать как развитие человека и общества[47]. Используя гегелевскую терминологию можно сказать, что это – процесс снятия противоположности между тезисом – животной идентичностью предчеловека – и антитезисом, отчужденным состоянием личности.

Всякую политику можно оценивать по тому, способствует ли она этому процессу или идет с ним вразрез. Ее результаты поддаются измерению. О сужении или расширении поля идентичности можно судить по числу самоубийств, преступлений против личности, по остроте и размаху межнациональных и межэтнических, социальных конфликтов. Соответствующая статистика позволяет весьма достоверно судить, куда мы движемся, справляется ли политическая система и содержащийся в ней механизм политического управления со своим основным предназначением - обеспечивать адаптацию и развитие общества.

3. Политическая система и система политического управления

Определений политической системы существует немало. Каждое из них отражает специфику того или иного подхода. Специфика нашего подхода побуждает дать собственное определение исходя из сформулированного выше понимания политики (через политическую власть, политическую обратную связь и горизонтальные связи между субъектами политики) и системы (как совокупности элементов, отношений и системного качества).

Нетрудно убедиться, что все связи в политике детерминируются, в конечном счете, наличием одной из них - политической власти. Правомерно рассматривать ее как интегративное качество политической системы, с которым связано само ее существование.

Определив основную компоненту, интегративное качество политической системы, мы можем вычленить и остальные два – совокупность элементов и соединяющие их отношения. Что касается второго, то независимо от состава элементов мы можем назвать их политическими отношениями. Элементная же основа зависит от точки зрения.

Политическая система возникает тогда, когда  в обществе появляются разнообразные институты, между которыми оказываются распределенными функции принятия решений, обязательных для членов общества, и их осуществления, – функции, до того всецело принадлежавшие государству. Представляется поэтому оправданным рассмотрение политической системы в институциональном разрезе. Это отвечает и задачам исследования проблем политического управления, через эти институты осуществляемого. Назовем поэтому политической системой совокупность институтов, соединенных отношениями, порождающими политическую власть и приобщающими к ней каждый из этих институтов.

Стержнем и основной предпосылкой политической системы является государство. Оно – главный источник, олицетворение политической власти. Без него утратила бы смысл всякая политическая деятельность. Оно же представляет собой главную компоненту действующего в общественной системе механизма управления.

Суть государства, его назначение, типология и многие другие аспекты наглядно раскрываются в его взаимоотношениях с гражданским обществом. Государство и гражданское общество существуют как две стороны противоположности, вне которой не может быть понято ни то, ни другое. В них заключены два противоположных механизма консолидации населения. Гражданское общество скреплено сложным переплетением свободно реализуемых частных интересов. Государство же – политическим принуждением. Именно здесь, в сфере политического управления человек испытывает наибольшее ограничение свободы, и его сущность подвергается наиболее глубокой деформации.

Гражданское общество и государство взаимосвязаны, взаимно дополняют друг друга. В гражданском обществе доминируют механизмы самоорганизации, в государстве – управления. Те и другие выполняют необходимые обществу функции механизмов адаптации общественной системы.

Любой человек принадлежит одновременно и государству, и гражданскому обществу, а в рамках государства включен и в политический, и в технологический механизмы управления. Каждый частью включен в систему политического соподчинения как Я актуальное (Яа), а частью участвует в общественных отношениях как величина, от государства и других политических институтов независимая (Яр). Отношения государства с гражданским обществом – это, в конечном счете, и отношения человека с самим собой, отношения между Яа и Яр.

Важно подчеркнуть, что отношения между государством и гражданским обществом, по смыслу этих понятий, не есть отношения управления. Но, как и управление, они складываются из двух противоположных воздействий. При наличии развитых и эффективных механизмов влияния гражданского общества на государство, их приоритете, обеспечивающем представительство и влияние в органах государственной власти широкого спектра имеющихся в гражданском обществе частных интересов, правомерно говорить о демократическом режиме. Когда же налицо доминирующая роль государственного воздействия, возникает противоположный ему авторитарный режим.

Демократии нередко противопоставляют диктатуру и тоталитаризм. Строго говоря, это не отвечает смыслу данных понятий. Под диктаторским режимом естественно понимать жесткую власть, не останавливающуюся перед применением крайних форм насилия. Но применение политического насилия в любых его формах может осуществляться и на демократической основе. Многие примеры урегулирования конфликтов демократическими, по всеобщему признанию, режимами (Англии – в Ольстере, Франции – при подавлении студенческих волнений в 60-е годы и т.д.) свидетельствуют о том, что демократия и диктатура – понятия не абсолютно противоположные.

На самом деле, в противоположность диктаторскому, выступает не демократический, а либеральный режим, при котором государство ограничивается только самыми необходимыми и мягкими методами принуждения. И точно так же, как не исключена “демократическая диктатура”, возможен и “либеральный авторитаризм”.

Тоталитарный же режим предполагает тотальное, не имеющее разумного оправдания вмешательство государства в частную жизнь людей, в дела гражданского общества. И снова трудно не признать, что тотально в частные интересы, которые должны регулироваться без постороннего вмешательства, можно вмешиваться и демократически. Индивидуальная свобода, как противоположность закрепощенному состоянию человека в тоталитарном  государстве, не может служить отличительным признаком демократии.

Действительную противоположность тоталитаризму составляет общественная система, в которой человек имеет максимум свободы и возможностей раскрываться как личность. Не случайно в психологии противопоставляют гуманистическую и тоталитаристскую точки зрения на проблему субъекта[48]. И если определять характер политического режима сквозь призму человеческого существования в нем, то тоталитарному режиму следует противопоставить режим гуманитарный, очеловеченный, предоставляющем простор развитию индивидуальности. Такой режим, который предоставлял бы максимум возможностей для реализации человеческой сущности, при котором ситуация приближалась бы к той, что описывается равенствами Я = Яр = Яа; Я = Ты, Я = Мы.

Таким образом, любую политическую систему можно представить как образ в трехмерном пространстве политических режимов. Его проекция на одну из осей этого пространства (альтернатива “демократия « авторитаризм”) покажет при этом, что занимает доминирующие позиции и в какой мере: государство или гражданское общество (кто властвует). Проекция на другую ось (“либерализм « диктатура”) покажет способ реализации государственной власти (как властвует). И по проекции на третью (“гуманизм « тоталитаризм”) мы увидим ответ на вопрос о пределах этой власти (над чем властвует).

Проблема оптимального политического режима складывается из двух проблем – внешней и внутренней. Внешняя определяется характером и интенсивностью внешнего воздействия, внутренняя – их соответствием возможностям границы и механизмов адаптации.

Реакция же общества складывается как равнодействующая двух тенденций: естественного стремления политических лидеров, субъекта политического управления к экспансии власти и готовности общества отказаться от части свобод ради собственного сохранения и развития. Когда в обществе появляется ощущение, что возможностей границы и механизма самоорганизации становится недостаточно для переработки и отражения внешнего сигнала и внутренних дезорганизации, в нем востребуются меры по повышению степени закрытости и наращиванию возможностей механизма управления. И наоборот.

Расширение сферы управляемого бывает необходимым. Но это неизменно дает два существенных побочных эффекта, неблагоприятных в долгосрочном отношении.

Искусственные организационные механизмы, формируемые человеком для расширения сферы управляемого, обладают неизмеримо меньшим разнообразием, нежели складывающиеся столетиями общественные структуры, подлежащие управлению. Сложнее и разнообразнее становится и сам человек. В результате государство, вставшее на путь мобилизации управленческих ресурсов, чтобы обеспечить эффективность управления, вынуждено принимать меры по снижению степени разнообразия в обществе и, в конечном счете, упрощения самих людей. Единая идеология, одна форма собственности, равенство в примитивно-уравнительном понимании. На оси “гуманизм « тоталитаризм” общество смещается в сторону второго.

Снижение же степени разнообразия равносильно сокращению адаптационных возможностей механизма самоорганизации. Рано или поздно он оказывается частично атрофированным, частично деформированным “разумным” вмешательством человека. В сегодняшней России результатом такой атрофии стала драматическая неспособность сформировать действенную партийную систему и механизмы самоуправления.

Нет смысла оценивать тот или иной политический режим как «хороший» или «плохой» безотносительно соотношения агрессии среды, состояния общества и его адаптационных возможностей. В любом случае важно, чтобы направление трансформации социальной системы, намечаемой субъектом политического управления, соответствовало вектору развития, задаваемому механизмом ее самоорганизации. Мера величия политического деятеля определяется не красотой предлагаемых им социальных проектов, а способностью понять собственное общество и с помощью механизмов управления, в том числе и политического, направить усилия сограждан в русло, определяемое логикой его естественного развития. Иначе равнодействующая двух векторов может вывести на результат, весьма далекий и от замысла, и от того, что мы понимаем под развитием.

Эффективность политического управления обеспечивается взаимосвязью государства и гражданского общества. В условиях современной демократии эта взаимосвязь институирована в форме различных общественных структур, институтов политического опосредования, совокупность которых представляет собой, по терминологии А.Токвиля[49], политическое общество.

G

PO

NPS

Исследование политического управления в институциональном аспекте позволяет достаточно строго соотнести политическое общество с государством, гражданским обществом и политической системой. Обозначив общество как S, государство как G, гражданское общество как GO, политическую систему как PS и политическое общество как PO, мы можем записать: S = GGO, PS = GPO, PO = PSGO. Общество представлено здесь как совокупность государства и гражданского общества, политическая система - как совокупность государства и политического общества, политическое общество - как область пересечения политической системы и гражданского общества. Часть общества, остающуюся за пределами политической системы, назовем неполитическим обществом (NPS = S \ PS).

Тем самым на месте одной дихотомии мы получили две: “государство « гражданское общество” и “политическая система « неполитическое общество”. С этой  точки зрения встречающееся противопоставление политической системы и гражданского общества представляется неправомерным. С образованием политической системы гражданское общество прирастает за счет общества политического - партий, групп давления, включающихся в политику средств массовой информации, трудовых коллективов, церкви, - постепенно вытесняя государство из сферы политики. Соответствующее сокращение политических функций государства тождественно сужению области несвободы человека в сфере политики, движению Яа Þ Яр, - тому, что мы определили как развитие.

Наряду с совокупностью входящих в нее элементов, политическая система включает в себя и соединяющие их политические отношения. Характер этих отношений соответствует типу политической системы, политическому режиму[50]. Уровень развития демократии правомерно связывают, например, со степенью самоуправляемости, автономности подсистем политической системы.

Чем сложнее и динамичнее процессы, в которые включена какая бы то ни было система, чем более высокой степенью разнообразия характеризуется самоуправляемая самоорганизующаяся система, тем больше должно быть у нее степеней свободы для своевременного реагирования и адаптации к происходящим изменениям, сохранения устойчивости. Существует лишь одно радикальное решение этой проблемы: расширение самостоятельности подсистем в пределах жизнеспособности системы как целого. Отставание этого процесса от повышения степени разнообразия ведет к дезорганизации.

Простейшая реакция субъекта политического управления на множащиеся при этом рассогласования, состоящая в управленческой экспансии, может осуществляться через изменение характера политических отношений в трех направлениях:

·        повышение собственного разнообразия за счет расширения объема конкретных функций и необходимого для этого числа функционеров - бюрократизация и смещение в сторону авторитаризма;

·        снижение степени разнообразия управляемых, - тоталитаризация;

·        усиление мер принуждения - смещение в сторону диктатуры.

Эти меры могут быть востребованы экстремальными условиями, однако в долгосрочном отношении проблему эффективности управления они решить не могут. Рано или поздно в обществе назревает потребность в изменениях, адекватных процессу развития:

·        сокращение политической компоненты государственного управления за счет расширения пределов самоорганизации, передачи функций управления гражданскому обществу, формирования и развития политического общества;

·        сокращение политической компоненты управления  через вытеснение проблем из области конфликта, связанного с выяснением отношений по поводу политической власти, в сферу «технологического» управления;

·        повышение степени разнообразия субъекта политического управления посредством децентрализации, рассредоточения функций управления «по вертикали» и «по горизонтали».

Для политического управления это означает децентрализацию и самоограничение, развитие самоуправления, в том числе регионального и местного, при одновременной демократизации управления, повышении надежности обратной связи на всех уровнях и преодоление тем самым самоуправления государства, степень самодостаточности которого может служить мерой авторитаризма. В этом направлении эволюционируют все политические системы, демонстрирующие эффективность в современных условиях.

И в России радикальное повышение эффективности управления возможно только при условии существенного сужения круга централизованных функций и концентрации усилий центра на их выполнении. Расширение функций и прав органов регионального и местного самоуправления, как это ни покажется парадоксальным, становится единственным способом усиления центральных органов власти и стабилизации политической системы. Проблема лишь в готовности центра поделиться властью и способности остальных взять ответственность на себя.

Основное предназначение политической системы, ее центральная функция состоит в обеспечении адаптационной способности общества в целом. Нередко, правда, ее “главную цель” трактуют иначе - как собственную стабильность и самосохранение. Нам же представляется существенным видеть отличие подобного рода структур от политических систем, выполняющих функцию сохранения и развития общества в целом. По аналогии с псевдосистемами управления будем называть совокупности элементов, связанные политическими отношениями и обеспечивающие, в первую очередь, собственный гомеостазис, - политическими псевдосистемами. А центральную функцию политических систем определим как адаптацию и развитие общества. Эта функция является стержневой в отношениях между политической системой и ее гиперсистемой, обществом в целом.

Существует и набор функций более низкого, подчиненного порядка, посредством которых осуществляется главная функция. Можно условно разделить их, вслед за Д.Истоном, Т.Парсонсом, Г.Алмондом, на функции прямой и обратной связей, на выходе политической системы и на ее входе соответственно. Согласно известной классификации Г.Алмонда и Д.Колемана, набор этот выглядит следующим образом:

А. Функции входа

В. Функции выхода

Политическая социализация и рекрутирование

Артикулирование интересов

Агрегирование интересов

Политическая коммуникация

Выработка правил

Применение правил

Суждение о применении [adjudication] правил[51]

В представленных здесь функциях выхода нетрудно увидеть модифицированное выражение совокупности общих для теории управления понятий – принятие решений, организация, регулирование, – обозначающих функции прямой связи, власти.

Необходимо, однако, видеть разницу в содержании этих функций в зависимости от того, идет ли речь о функциях входа и выхода в субъект-объектных отношениях внутри политической системы, т.е. о политическом управлении, или об отношениях между политической системой и средой. В первом случае совокупность функций выхода представляет собой политическую власть, принуждение. Во втором речь может идти лишь о свободном от политического принуждения взаимодействии.

Для политической науки, как отечественной, так и западной, характерно пятое заблуждение технократизма - являющееся, по сути дела, продолжением второго и третьего: использование инструментария теории управления за пределами его применимости, в отношениях систем управления со средой. Это проявляется и в классических моделях политической системы, предложенных Д.Истоном, К.Дойчем, Г.Алмондом, в соответствии с которыми отношения политического подчинения, являющиеся внутренними отношениями политических систем, распространяются на отношения политической системы со средой.

Небесспорен и набор предлагаемых Г.Алмондом и Д.Колеманом функций входа, также воспринимаемый сегодня как классический. Из наличия, к примеру, средств массовой информации не следует, думается, что политическая коммуникация может рассматриваться как функция входа политической системы. Коммуникацию принято рассматривать как двусторонний поток информации. В этом смысле она является скорее атрибутом системы, обеспечивающим ей связь как с гиперсистемой, так и между подсистемами. Поэтому вряд ли имеет смысл рассматривать коммуникацию как функцию, особенно – односторонне, как функцию входа.

Тем не менее, структура функций, предложенная Г.Алмондом и Д.Колеманом, дает продуктивную основу для рассмотрения политической системы в управленческом ракурсе и во взаимодействии со средой. Если не сводить понимание норм к их юридической компоненте, функции выхода политической системы действительно можно представить как совокупность выработки, применения и контроля за соблюдением правил. Реакция же общественной среды, или обратная связь, возникает как результат формулирования различных интересов и их объединения вокруг пользующихся широкой поддержкой символов, лозунгов, программ. Функции входа, понимаемые как подфункции обратной связи, могут быть условно представлены как совокупность артикуляции и агрегирования.

В общественных системах этими функциями круг субъект-объектных взаимодействий не исчерпывается. Всякое управление предполагает принятие решения, - выбор, предполагающий сопоставление, как минимум, двух сценариев, в реальности не существующих. Чтобы этот выбор осуществить, необходимо сопоставить их образы, обратиться к памяти, содержащей и необходимую для иерархизации сценариев совокупность критериев, ценностей. Поэтому в обществе во всяком управленческом процессе можно различить не один, а два замкнутых контура, образуемых линиями взаимодействия субъекта управления: первый - с непосредственно управляемым объектом, второй - с памятью. По отношению к субъекту память выступает при этом как объективная реальность, которая может изменяться не только во взаимодействии с ним, но и помимо, независимо от механизма управления, пополняя информацию через непосредственное отражение среды и самого механизма управления.

Еще одно, шестое заблуждение технократизма состоит в представлении о памяти как атрибуте управляющей подсистемы. В технических системах так оно и есть. Человек же принципиально отличается тем, что память не замыкается в его материальной субстанции. Она в решающей мере принадлежит не только ему, но и окружающим, обществу в целом. В решающей, потому что если бы не это обстоятельство, он не был бы человеком. Индивидуальная компонента памяти, взятая сама по себе, роднит его с животным. Но оплодотворенная общественной компонентой, она делает его личностью и порождает индивидуальную культуру как индивидуализированное проявление культуры общественной.

Включаясь в политический процесс, человек мыслит и действует, сообразуясь с реальной действительностью и с хранящимися в памяти ориентирующими стереотипами общественного сознания, присутствующими в политической культуре его окружения, референтной группы, общества в целом. Интуитивно и с помощью рассудка он соизмеряет с ними свои интересы и потребности, а потому не следует, как правило, ожидать прямой взаимосвязи между интересом и конкретными действиями человека в сфере политики.

Если сущность человека – это культура, то сущностью человека в той его части, которой он включен в политический процесс, – человека политического, или homo politicus, – является политическая культура. Характер политической системы во многом определяется политическим поведением и политической культурой основной массы членов общества. Массовая политическая культура способна ставить свои пределы демократическим преобразованиям и развитию самоуправления. От нее же зависит экстракционная возможность конкретной политической системы: попытки извлечь из гражданского общества то, чего там нет, наивны и не так уж безвредны. Они требуют “выкручивания рук” и неизбежно завершаются диктатурой авторитарного режима.

По каким бы привлекательным моделям ни конструировались политические системы, их реальное содержание определяется, прежде всего, людьми, исполнителями политических ролей. В конечном счете, все зависит от человека как субъекта и объекта власти, как главного носителя возможностей общества. Перспектива за такой политической системой, которая соответствует реальному гражданскому обществу, ориентирована на человека и служит ему.

4. Политическая власть, ее функции, эффективность и легитимность

В управлении под властью понимают прямую связь в субъект-объектных отношениях, воздействие субъекта на объект. Политическая власть – это совокупность функций политического управления, через которые управляющие воздействуют на управляемых, подчиняют их себе.

Это, в частности, означает, что делить государственные функции на политическую власть и управление, как это нередко делается, неправомерно. Как и управление, власть государства может быть политической и неполитической (технологической). В свою очередь, политической властью не исчерпываются и политические функции государства: в его структуре находят также место политические механизмы и обратной, и горизонтальных связей.

Принцип необходимого разнообразия У.Эшби не только устанавливает сиюминутные пределы возможностей политической власти. Он предполагает снижение эффективности управленческого воздействия по мере эволюционного развития и повышения степени разнообразия, заключенного в человеке и обществе. Соответственно, и относительная роль механизмов политического управления в адаптационном механизме общественных систем должна уменьшаться, уступая место механизмам технологического управления и самоорганизации. В процессе исторического развития тенденция эта проявляется, в частности, в форме постепенного замещения государства политическим обществом, местным самоуправлением, различными формами самоорганизации населения.

Рассмотренные выше функции выхода политической системы - выработка правил, применение правил, контроль за соблюдением правил, - есть не что иное, как результат декомпозиции прямой связи в субъект-объектных отношениях политического управления - политической власти. В управлении этим функциям соответствуют функции принятия решения, организации, регулирования (контроль сверху). Теория управления выделяет также функцию учета (сбор и анализ информации о среде и механизме управления), которому в политической науке места пока не нашлось. Но функция эта существует и по мере развития общества приобретает для политического управления все возрастающее значение. Будем рассматривать и ее как самостоятельную функцию власти.

В ходе эволюции человечество сформировало и соответствующие этим функциям организационные формы, специальные институты:

·        принятие решений – государь, диктатор, хунта, парламент;

·        организация – исполнительная власть, администрация;

·        регулирование – арбитраж, суды, репрессивные органы;

·        учет – статистические ведомства, социологические службы, аналитические центры.

В странах с развитым демократическим механизмом первые три института разведены как относительно самостоятельные ветви власти. Их независимость стала одним из основополагающих принципов функционирования большинства реальных политических систем и закреплена в соответствующих конституциях.

Разделение властей, достоинства которого подтверждены в процессе эволюции общества эмпирическим путем, имеет под собой и серьезное научное основание. Еще в XVIII веке Ш.Монтескье сделал вывод о необходимости такого порядка, при котором законодательная, исполнительная и судебная власти, будучи относительно независимыми, “могли бы взаимно сдерживать друг друга”. Из потребности общества в “сдержках и противовесах” как противоядии от узурпации политической власти, выводит необходимость разделения властей и основная часть современных политологов.

Дело, однако, не только в этом. В разделении властей нетрудно обнаружить реализацию более общего принципа разделения функций управления.

Не случайно нечто подобное наблюдается и в технических, и в биологических объектах. В современных же сложных общественных системах попытка любой из ветвей власти занять доминирующее положение, “подмять” под себя другие ветви неизбежно приводит, в случае успеха, к ослаблению последних и завершается, в конечном счете, потерей управляемости. В этом отношении весьма поучителен пример советской власти: замахнувшись поначалу на всевластие, эти органы народного представительства не справились с управлением и оказались в плену у исполнительных органов, а возобладавшее в результате всевластие бюрократии, исполнительной власти завершилось крахом самой системы. Потребность в разделении властей прямо вытекает из различия их политических функций и ориентации на различные критерии эффективности.

Законодательная власть служит, прежде всего, в качестве органа, артикулирующего и агрегирующего волю и интересы определенных социальных групп, формулирующего социально и идеологически ориентированные цели. В демократическом обществе она соизмеряет свои действия с мнением избирателей, которое и является для нее основным критерием эффективности. Перед исполнительной властью стоит иная задача – обеспечить реализацию общественной воли. О ее эффективности судят, соответственно, по степени достижения поставленной цели и оптимальности затраченных для этого усилий и средств, социальной цене. Критерий эффективности правоохранительных органов – правопорядок, соответствие закону, справедливость.

Востребуются и различные типы людей, исполняющих соответствующие политические роли. Чтобы хорошо выполнять обязанности депутата, важно быть коммуникабельным, внушать доверие людям, уметь проникнуться их интересом и отстаивать свою точку зрения. В итоге депутат почти неизбежно оказывается идеологически сориентированным, что находит организационное выражение в формировании в парламентах депутатских групп, фракций, блоков. Чиновник же должен, прежде всего, хорошо знать свой участок работы и быть профессиональным управленцем. От судьи требуется знание законов и развитое чувство справедливости. Проявление идеологических пристрастий, формирование политических группировок в работе как администрации, так и правоохранительных органов, вряд ли уместно.

Особую, еще недостаточно осознанную политиками и политологами роль в управлении обществом играет функция учета. Ее смысл – в формировании адекватного представления о ситуации, необходимого при осуществлении всех остальных функций власти. Вне правильного и своевременного учета решающих факторов управления, без знания и понимания того, что происходит в обществе и в самих структурах власти, невозможны ни принятие грамотного решения, ни оптимальная организация его исполнения, ни эффективный контроль.

Главное, ради чего осуществляется учет, – выявление истинного положения дел и прогноз последствий политического решения или действия. Выводы аналитика проверяются практикой. Она и является главным критерием эффективности учета, подтверждая или опровергая прогнозы. Отсюда же – требования к их профессиональной подготовке. Так же как в структурах исполнительной и судебной власти, здесь противопоказаны идеологические пристрастия и политическая ангажированность. Но в отличие от государственного чиновника трех перечисленных ветвей, аналитик-политолог в своей исследовательской деятельности должен быть свободен от пристрастия по отношению не только к партиям или отдельным личностям, но и к самому государству, к его решениям и законам. Иначе он будет искать не истину, а обоснование установленного порядка.

Принцип разделения властей в том виде, как он представлен у Ш.Монтескье, имеет одну примечательную особенность. Говоря о трех родах власти – законодательной, исполнительной и судебной, – под исполнительной властью он подразумевал ветвь, ведающую вопросами международного права, а не вертикальный “приводной механизм”[52].

Дело в том, что могущественного вертикального механизма в те времена просто не существовало. Громоздкая структура исполнительной власти была востребована позднее, с либерализацией экономики и демократизацией политической сферы, - с резким повышением уровня разнообразия управляемого объекта. Каждая западная демократия прошла путь через гипертрофированную исполнительную вертикаль. То же произошло и с советской властью в России, которую можно рассматривать и как неудавшуюся попытку осуществления непосредственной демократии масс в сочетании с плановой государственной экономикой.

Горький опыт авторитарной волны, прокатившейся по Европе в 30-е годы и захлестнувшей отнюдь не одну Германию, был учтен в послевоенных конституциях, закрепивших права провинциального и местного самоуправления. Но все-таки наиболее жесткой была, пожалуй, реакция Германии, где ответственность за исполнение законов прямо возложена на земли, а функции исполнительной вертикали четко ограничены обеспечением несущего каркаса общественной системы. “Земли самостоятельно исполняют федеральные законы, поскольку настоящим Основным законом не устанавливается или не допускается иное”, – гласит Конституция ФРГ[53].

Преимущества, которые дает децентрализация, давно известны и используются в организации производства. Здесь конкурентная борьба гораздо динамичнее, чем в сфере внутри- и межгосударственных отношений, и в отличие от политики, в производстве невозможно помыслить успехи управления в отрыве от успехов предприятия в целом. Поучителен характерный опыт управления японским концерном “Мацусита”, показавший, что степень необходимой децентрализации тем выше, чем крупнее компания и чем выше неопределенность внешней среды. Разумеется, при этом сохраняется и та степень централизации, которая обеспечивает проведение единой стратегии[54].

Принцип разделения властей в том виде, как он понимался Ш.Монтескье и И.Кантом два с лишним столетия назад, пора переосмыслить и привести в соответствие с современными реалиями. Не было тогда ни проблемы региональной автономии и местного самоуправления, ни потребности в столь всеобъемлющей и глубокой диагностике происходящих изменений. Была лишь властвующая элита, внутри которой только и имело смысл ставить вопрос о переделе властных полномочий. Сегодня же сама жизнь заставляет задуматься о месте периферийных структур и институтов диагностики в структуре власти и их взаимоотношениях с другими ветвями. Идет нормальный процесс расширения границ политического общества, проникновения политической системы в недра гражданского общества за счет сокращения политических функций государства.

Эти процессы делают все более актуальным проблему оценки эффективности политической власти. Существует две точки зрения и два основных подхода.

Те, кто реально управляет обществом, - политическая элита и государство, - определяют эффективность своей власти степенью достижения поставленных целей. Это – достаточно очевидный и поддающийся наглядной оценке критерий. Именно такое понимание эффективности естественным образом вытекает из определения управления через цель[55].

Но если критерием эффективности власти избрано достижение цели, то как и в общем случае управления, следует признать эффективной и власть, для общества разрушительную, если только разрушение является сознательно поставленной целью. Для властвующего субъекта это звучит нормально. Но в обществе судят иначе. Даже если рассудок указывает людям, что цели данного правительства не совпадают с их целями, из неосознаваемого сознательного извлекается тот критерий эффективности, который позволяет отличить политическую систему от псевдосистемы.

Высшей целью, неотъемлемой функцией и предназначением власти, как и управления в целом, является сохранение и развитие, адаптация всей системы, – в случае с политической властью – общества. Поэтому наряду с эффективностью целедостижения следует иметь в виду и эффективность адаптации, гомеостазиса, сохранения и развития общества как такового, – эффективность предназначения.

По отношению к тому, что в теории управления называют гомеостазисом, а в политической науке адаптацией, сохранением и развитием, все иные цели политической элиты имеют подчиненное, второстепенное значение. Понимание этого является одним из основных показателей степени ее зрелости. И общество, в конечном счете, оценивает эффективность политической власти именно этим критерием.

В первом приближении для простых людей власть тем эффективнее, чем лучше она обеспечивает развитие общества, выражающееся в повышении уровня и качества их повседневной жизни. Но на более глубинном уровне власть оценивают по предоставляемой ею возможности самореализации для каждого, по расширению поля идентичности, где Я = Я, Я = Ты и Я = Мы. Выражается эта оценка в различных проявлениях степени доверия или недоверия к властям, в том числе и на выборах.

Что касается России, то здесь больше чем где бы то ни было социальное самочувствие людей переплетено с их индивидуальным самочувствием и определяется именно возможностью самоидентификации. Не случайно многие из тех, кто пережил распад СССР в сознательном возрасте, воспринял это как личную драму, ущемление собственного Я. Только Россия способна голосовать за кандидатов, избрание которых заведомо не улучшит материальное положение избирателей.

Отсутствие среди конкурентов нынешнего президента личности, с которой можно было бы связать реальные надежды на расширение поля идентичности, на восстановление сильной и единой России стало, думается, решающим фактором его победы на выборах 1996 года. Показательны в этом отношении результаты проведенного в мае 1996 года исследования мотивации политических предпочтений избирателей Магаданской области[56]. Основными мотивами политического выбора жителей одной из самых депрессивных областей России стал вывод страны из кризиса (27,9% респондентов отметили соответствующий вариант ответа) и наведение порядка в стране (26,3%). Собственные интересы отошли на второй план (16,3%), а возрождение Магаданской области, с которым непосредственно связано их осуществление, оказалось почти в самом конце (9,0%). По итогам первого тура президентских выборов Б.Ельцин набрал здесь 36,9% голосов, а второе место занял А.Лебедь с результатом 23,8%.

Таким образом, проблема эффективности оказывается напрямую связанной с проблемой признания обществом правомерности, справедливости существующей политической власти. И хотя в распоряжении элиты, казалось бы, находятся все ресурсы власти, это не может гарантировать ей устойчивости собственного положения без обретения решающего ресурса – добровольного согласия на то основной части населения.

Проблема признания власти обществом есть проблема легитимности. Нередко ее определяют в духе юридического позитивизма – соответствием закону, с точки зрения признания на территории данной страны и на международном уровне. В стабильном обществе, где авторитет закона не подвергается сомнению, это, возможно, оправданно. Но как только общество попадает в зону системного кризиса, проблема легитимности переходит в иную плоскость и начинает оцениваться не с позиций закона, а с точки зрения общества.

Понятие легитимности становится конструктивным подспорьем в диагностике отношений “власть « народ”, когда трактуется не в узко юридическом, а в социально-политическом смысле, как признание правомерности, справедливости существующей власти собственным народом и в международных отношениях. В этом - одна из функций социальной справедливости[57]. Можно говорить, соответственно, о внутренней и внешней легитимности.

Свое отношение к власти общество формирует, соотнося ее проявления с основными стереотипами собственного сознания. Всю совокупность такого рода стереотипов, из которых складывается нормативная основа политики, можно условно разбить на три основные компоненты. И если согласиться с тем, что источником политической власти является народ, то эти три компоненты можно назвать тремя источниками легитимности.

Первый из них, идеологический, содержит установки, ориентированные на интересы лишь части общества, но именно той части, с которой оно связывает свои перспективы. С одной стороны, это – сфера Я актуального, сфера отчуждения. Идеологические стереотипы отражают существующее неравенство, признание всеми того неутешительного факта, что Я ¹ Ты. С другой, в них негласно, но прочно, на уровне неосознаваемого сознательного зафиксирован общественный договор о “социальном партнерстве”. Не имеющие средств производства (или государственных должностей, или принадлежащие низшим сословиям) соглашаются с тем, что это есть у других, за что эти другие соглашаются обеспечивать их существование на исторически приемлемом уровне. Будучи вытесненным в неосознаваемое, договор этот становится частью культуры народа.

Вторая группа стереотипов – стереотипы права – отражает потребность общества в правилах игры, в регулировании отношений неравенства между Я и Ты. Заключается еще один негласный общественный договор – на этот раз в общепринятом смысле, в духе Ж.-Ж.Руссо, закрепляющий неравенство Я ¹ Ты силой государственного принуждения. Этот договор тоже становится элементом культуры.

И, наконец, третья группа – нравственная, содержащая установки общечеловеческого характера. Здесь человек представлен неотчужденным, как сущность. Когда Я = Ты, а значит, Я = Я. С расширением зоны влияния, повышением роли этой группы стереотипов связано расширение поля идентичности человека, преодоление отчуждения. Здесь мы находим верный признак того, движется ли общество по восходящей, развивается, или же, наоборот, деградирует.

Сообразно трем названным группам стереотипов в структуре легитимности можно различить три компоненты, три ее источника: идеологический, правовой и нравственный. Позиции власти устойчивы, когда она легитимна во всех этих трех компонентах. Это – одна из сложностей легитимации власти в условиях всякой общественной трансформации.

Имеет свою структуру и оцениваемая обществом политическая власть. Естественно рассматривать ее как единство субъекта, цели и средства. Субъекты – это осуществляющие власть лидеры, цели представляют собой идеологию власти, а средство – это ее структура, режим. Различают, соответственно, и три уровня легитимности: персональный, идеологический, структурный. Чтобы власть была вполне легитимной, необходимо, чтобы общество признало правомерными ее цели, режим и лидеров, соотнеся их с общепринятыми нормами морали, идеологии и права.

Таким образом, проблема легитимности складывается из ряда более частных проблем, которые поддаются структурированию по трем независимым основаниям. Первое дает ответ на вопрос о зонах легитимности – кто судит о ней: собственный народ или международное сообщество. Второе – как судит, с чем сравнивает, каковы критерии: стереотипы общественного сознания, компоненты или источники легитимности. И третье – о чем судит, из чего складывается у людей представление о политической власти: ее структура, уровни легитимности. Мы получили три относительно независимых измерения и можем представить проблему как существующую в трехмерном пространстве легитимности, или в виде матрицы размерностью 3 ´ 3 ´ 2.

Степень легитимности связывает между собой эффективность власти в обоих аспектах – целедостижения и адаптации. Если эффективность адаптации, гомеостазиса падает и если при этом у граждан достаточно развито чувство идентичности человека и общества, Я = Мы, то в обществе нарастает раздражение, недовольство, ощущение дискомфорта. При этом власть утрачивает легитимность, а общество – готовность следовать ее установкам. Отсюда – потеря управляемости и снижение эффективности целедостижения. И наоборот, бессилие власти осуществить поставленные цели снижает ее авторитет, ведет к утрате легитимности и способности обеспечить гомеостазис.

Одна из объективных трудностей легитимации политической власти в современной России состоит в противоречии между сформировавшимися в процессе исторического развития и возникшими в ходе трансформации общества стереотипами общественного сознания, а также внутренней противоречивости новых стереотипов. Для России характерно сегодня отсутствие общепризнанных идеологических ценностей. Выяснилось также, что практическое воплощение и прежних стереотипов авторитарного общества, и новых либеральных ценностей влечет за собой нарушение нравственных норм. Те и другие не соответствуют и существующим юридическим нормам. В этих условиях политическая власть постоянно лавирует и получает возможность действовать сообразно собственным ценностным и нравственным ориентациям, не всегда в согласии с законом.

Россия не вышла из зоны системного кризиса, который, как и всякий системный кризис, может завершиться двояко. Обществу требуется время для осознания происходящего, формирования новых и извлечения из неосознаваемого сознательного вытесненных туда прежних стереотипов. Элите, со своей стороны, необходимо еще дозреть до того, чтобы оценивать эффективность своей власти не по достижению собственных целей, не по адаптации и стабилизации сформированного ею режима, а по зримым приметам развития общества.

5. Политическая обратная связь как предпосылка эффективного политического управления

Эффективность власти в большей степени зависит, таким образом, от управляемых, от их готовности к подчинению, чем от субъекта управления, от его способности принуждать. Короля играет его свита. Еще Ф.Бэкон учил, что “природа побеждается только подчинением ей”[58]. Есть лишь один способ овладеть потенциалом природы и общества, поставить их себе на службу: подчиниться им. Контролю сверху всегда противостоит контроль снизу.

Человек не может взлететь вопреки законам природы, – но он летает, подчинившись. Не может он и наладить производство вопреки экономическим законам, но, подчинившись им, производит много и качественно. Не может победить на выборах, не следуя ожиданиям избирателей. Объект диктует свою волю, и, соизмеряя с ней собственные цели, человек обретает способность овладеть им. Чтобы почувствовать себя свободным в качестве субъекта управления, он должен идентифицировать себя с объектом. Его сущность и его “Я хочу” должны совместиться в сознании с сущностью этого объекта.

Механизм обратной связи, подобно механизму власти, реагирует на отклонения управляемого объекта от заданных параметров. Но если при регулировании, контроле сверху воздействию подвергается объект управления с тем, чтобы привести его в соответствие с предписанием, то обратная связь на основе этих отклонений корректирует сами параметры.

Одним из следствий третьего заблуждения технократизма, коренящегося в высокомерии рассудка, является пренебрежительное отношение управляющих к сигналам обратной связи. Как отмечал У.Эшби, обратная связь намеренно игнорируется даже в экспериментах в области физиологии[59]. Ни у кого не вызывает сомнения, что всякое сообщение, передаваемое сверху вниз, имеет форму императива, с той или иной степенью жесткости предписывает управляемому объекту линию поведения.  Обратной же связи отводится, как правило, функция информирования, передачи сведений о соответствии этого поведения поставленной задаче, т.е. учета.

Вопреки распространенному суждению, обратная связь как свойство, не просто позволяющее, но побуждающее, принуждающее субъект управления корректировать свои действия, существует всегда. Вопрос не в том, существует такое воздействие или нет, а в том, насколько осмысленно и в чьих интересах реагирует субъект. Если реакция неадекватна, накопление ошибок управления неминуемо, и можно с высокой степенью достоверности прогнозировать нежелательный финал. История советского общества и в этом отношении - наглядный пример.

Политическая обратная связь может проявляться по-разному. Как и в общем случае, она не сводится к функционированию специально сконструированных механизмов. Она существует, даже если специальные организационные механизмы отсутствуют. Утверждения, например, что при советском строе не существовало обратной связи не только некорректны в научном отношении, но и  уводят от исследования реально существующей проблемы.

Попытки достичь желаемого результата во что бы то ни стало в долгосрочном плане не так уж безобидны. От упоения возможностями управления предостерегал еще Ф.Энгельс. “Не будем, однако, слишком обольщаться нашими победами над природой, – писал он. – За каждую такую победу она нам мстит. Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь те последствия, на которые мы рассчитывали, но во вторую и третью очередь совсем другие, непредвиденные последствия, которые очень часто уничтожают значение первых”[60]. Сегодня мы имеем, к сожалению, возможность в полной мере оценить пророческое значение этих слов. И совершенно очевидно теперь, что попытки “одержать победу” над обществом могут иметь не менее сокрушительный результат. Это – тоже обратная связь, и общество так же реагирует на не отвечающее его сущности управляющее воздействие, как и природа.

Все это дает основание говорить о том, что обратную связь можно рассматривать как общий принцип управления. В том смысле, что любое отклонение управляемой подсистемы от параметров, заданных управляющей подсистемой, порождает действие, корректирующее эти параметры.

Одно из принципиальных отличий общественных систем от технических состоит в наличии двух механизмов адаптации и развития - самоорганизации и управления. Соответственно, институты и другие организованные каналы политической обратной связи возникают как результат управления и естественного, эволюционного процесса. Сама политическая обратная связь также обеспечивается совокупностью двух слагаемых – стихийного и организованного в форме институтов, институированного. Причем, как свидетельствует история, пока существует государство, именно стихийные механизмы обратной связи обеспечивают формирование институированных.

Не только в России, – во всем мире становление и расширение пределов демократии происходит под давлением управляемых и сопровождается катаклизмами, острота которых зависит от уровня развития самой демократии и особенностей культуры народа. Но по мере развития институтов политического опосредования энергия политической обратной связи канализируется в организованное русло, а политическая элита становится более чувствительна к ее сигналам и менее свободна в сиюминутном выборе способов реагирования на них.

Процесс институирования коснулся, в основном, первого контура политической обратной связи, а именно того, в котором прямая связь представляет собой политическую власть в общепринятом смысле этого слова. Именно в этой сфере власть демонстрирует более высокую эффективность в достижении цели, и общество нашло способ уравновесить ее влияние организованной обратной связью.

Исторически первым институтом политической обратной связи стало само государство. В течение многих веков он был единственным искусственным каналом коммуникации между субъектом политической власти и обществом как в прямом, так и в обратном направлении. С усложнением человека и общества эта система стала утрачивать эффективность. Под давлением снизу начали появляться, сначала в структуре все того же государства, институты организованного воздействия на монархов – английский парламент, французское национальное собрание, российские думы.

Это, в свою очередь, стимулировало образование политического общества – неформальных политических объединений, протопартий, зачатков сегодняшних групп интересов. Начали выкристаллизовываться элементы, совокупностям которых предстояло вскоре образовать вместе с государством политические системы. В ряде случаев это позволило на какое-то время достаточно эффективно канализировать обратную связь. Россия составила исключение. Здесь неэффективность институированной обратной связи была компенсирована работой механизма самоорганизации – событиями 1917 года.

В России же был поставлен и единственный в своем роде эксперимент в области обратной связи – в рамках государства была создана Рабоче-крестьянская инспекция, на которую возлагалась функция совершенствования всего властного механизма на основе контроля снизу. Но будучи встроенной в структуру государства и в условиях однопартийности, РКИ очень быстро выродилась в еще один механизм контроля сверху.

Жизнь же быстро усложнялась и становилась динамичнее. Она все настойчивее требовала повышения эффективности политической обратной связи. Стихийные механизмы адаптации срабатывали с большим запаздыванием, следствием чего становилось накопление ошибок управления и разрушительное противодействие снизу. Европа среагировала на сходную ситуацию отделением обратной связи от государства: формированием независимых от него каналов политической обратной связи – институтов политического опосредования, – образованием политических систем. Советская власть положилась на политическую обратную связь в рамках государственного механизма при фактическом отсутствии политической системы.

В итоге можно говорить о весьма корректно, почти как в лабораторных условиях, поставленном эксперименте, результаты которого убедительно показали неэффективность структурного объединения каналов политической власти и политической обратной связи в условиях современного общества. Такая система политического управления начинает работать на себя, воспринимая собственную устойчивость как высшую цель. Она неминуемо вырождается в псевдосистему политического управления.

Сегодня в России идет противоречивый процесс формирования институтов политического опосредования, обеспечивающих взаимосвязь государства и гражданского общества. Частично они возникают снизу, как результат самоорганизации гражданского общества, образуя в нем структуры политического общества, обеспечивающие политическую обратную связь. Частично же их появление инициируется сверху, и тогда они лишь имитируют обратную связь, фактически дополняя механизм политической власти по прежним авторитарным образцам. Но, так или иначе, у общества появилась возможность обрести систему политического управления, а с ней и динамическую устойчивость.

Управленческое взаимодействие по второму контуру обратной связи подключает к процессу управления в качестве его активного участника память. В ней, в форме идеальных и материальных образов, сохраняется информация, полученная из всей совокупности человеческого опыта. Через второй контур обратной связи в процесс управления вторгается культура. Принимая решение и выбирая образ действий по его реализации, субъект управления осознанно или неосознанно соизмеряет их с ценностями и традициями сообщества, с которым он себя идентифицирует.

При всей своей специфике память, вступив во взаимодействие с субъектом управления, соотносится с ним на тех же основаниях, что и управляемый объект: как объективная реальность. Управляющий может и воспринимать сигналы памяти, и преобразовывать ее. Во взаимодействии субъекта управления с памятью, как и в первом контуре обратной связи, можно разграничить прямое воздействие, власть, и обратную связь. Власть над собственной памятью, смысл которой состоит в пополнении и преобразовании содержащейся в ней информации, тоже выделяет человека из всего живого.

Но эта власть имеет свою специфику и свои ограничения. Непонимание этого порождает еще одно, седьмое по счету, наиболее опасное заблуждение технократизма, являющееся продолжением третьего: уверенность, что с человеческой памятью можно обходиться, как с любым природным объектом.

Человеческая память принципиально отличается от памяти косной материи. При этом следует видеть различие между внешней по отношению к индивиду памятью, когда носителем информации являются книги, произведения искусства, ЭВМ, – и внутреннюю, когда носителем информации является сам человек. Каждый из этих блоков имеет свои особенности.

Первая, будучи локализованной вне индивида и его сознания, влияет на его поведение больше опосредованно, через воздействие других людей, т.е. по первому контуру обратной связи. Внутренняя же, напротив, включена в управление по второму контуру обратной связи, и именно ее спецификой определяются особенности взаимодействия памяти с человеком как субъектом управления.

 Первая из них состоит в том, что по отношению к субъекту управления память объективна лишь постольку, поскольку существует вне и независимо от его сознания. Но она и субъективна постольку, поскольку хранящаяся в ней информация идеальна, а потому – как бы эфемерна, легко ускользает от воздействия.

Вторая особенность внутренней человеческой памяти видится в том, что основной ее объем, а именно то, что относят к культуре, приходится на глубинные слои сознания, сферу неосознаваемого сознательного. «Культура, - как верно отмечал З.Фрейд, - покоится на результатах вытеснения предшествующих поколений...» [61]. Соотнесение реальности и целей управления с содержащейся здесь информацией, ценностями осуществляется непосредственно и неосознанно.

С этим связано третье отличие - практическая неуничтожимость основы содержания человеческой памяти. Сознательное и эффективное, с точки зрения достижения цели, управление возможно только в рамках осознаваемого. За его пределами доминируют механизмы самоорганизации[62]. Характерные для нынешней политической элиты, российской и западной, попытки “заменить” культурные ценности России на более отвечающие целям управления подобны движению впотьмах и вряд ли могут быть продуктивными.

Если же это, в принципе, возможно, то следует иметь в виду, - особенно тем, чья память становится объектом управления, - что изменение внутренней памяти равносильно изменению сущности ее носителя. Ибо сущность эта, культура, есть не что иное, как удерживаемая в человеческой памяти совокупная информация, накопленная совокупностью всех предшествующих поколений. Уничтожение внутренней памяти – то же, что уничтожение человека, равно как и общества, ибо сущность у них одна.

Для описания и оценки обратной связи можно воспользоваться характеристиками, используемыми в теории управления. К их числу относятся знак (положительная или отрицательная), жесткость и интенсивность, латентность.

Отрицательной обратной связью называют такое обратное воздействие на управляющую подсистему, которое корректирует поведение последней в сторону ослабления факторов рассогласования. Положительная обратная связь – это такое обратное воздействие на управляющую подсистему, которое корректирует поведение последней в сторону усиления факторов рассогласования. Отрицательная обратная связь обеспечивает сохранение параметров системы в заданных пределах, ее гомеостазис, положительная - нарушение равновесия, дестабилизация.

Характерными формами отрицательной обратной связи в политической жизни современной России стали демонстрации, забастовки, голодовки и другие массовые акции давления на органы власти, к которым прибегают трудящиеся в противовес отклонениям от установленных сроков выдачи зарплаты. Ожидание выборов, на которых управляемые будут решать политическую судьбу тех, кто ими управляет, также удерживают политиков от дестабилизирующих действий. Примерами положительной обратной связи могут служить конфликт в Чечне, налоговая политика федерального центра России.

Отсюда не следует, что можно оценить отрицательную обратную связь как однозначно “хорошую”, а положительную как “плохую”. Содержащийся здесь ценностный подход стоил кибернетике проникновения в нее еще одного заблуждения - одностороннего понимания принципа обратной связи как связи только отрицательной, стабилизирующей.

Такое ограничение на обратную связь в науке об управлении также следует рассматривать как очередное, восьмое по счету, заблуждение технократизма, являющееся следствием первого, - ограниченного понимания управления как “гомеостатической машины”. В стране “бескризисного развития” судьба положительной обратной связи была тем более предрешена. Теперь же, когда стало ясно, что проблема качественных переходов по-прежнему актуальна и для нас, возник соблазн отыграться на кибернетике, объявив о ее несостоятельности, и считать “плохой” для развития теперь уже отрицательную обратную связь[63].

Выше уже говорилось о необходимости отличать гомеостазис системный и частный. К развитию способна только система стабильная, но стабильная динамически, за счет нестабильности одних и стабильности других ее подсистем, и сохраняющая, разумеется, стабильность своей сущности, системного качества. А значит, развитие обеспечивается совокупностью положительных и отрицательных обратных связей в соответствующих подсистемах и отрицательной обратной связью, как минимум, по системным параметрам.

Практика показывает, что начало перехода системы из одного качественного состояния в другое связано с утратой равновесия по каким-то параметрам (или какой-то из подсистем). Положительная обратная связь обеспечивает при этом нарастание отклонения. На заключительном же этапе, если система не разрушается, то происходит это за счет включения механизмов уже отрицательной обратной связи, которые гасят отклонение, - в том числе и за счет перевода системы в новое качественное состояние. Действительно важная проблема управления, в том числе и политического, видится в отыскании оптимального соотношения обратных связей различной полярности и формировании механизма их взаимодействия.

Интенсивность обратной связи характеризует силу воздействия управляемой подсистемы на управляющую. Стабильность, например, обеспечивается за счет нарастания интенсивности отрицательной обратной связи с ростом отклонения объекта от заданных параметров. Многое при этом зависит от распределения сигнала по организованным и стихийным каналам. В свою очередь, организованные каналы могут быть институированными или нет, а институированные существовать в рамках права и за его пределами.

В нормально функционирующей политической системе обратное воздействие, в основном, канализируется легальными институтами политического опосредования, действующими в рамках закона. Но временами поток сигналов политической обратной связи выходит из этих берегов. Это - верный принцип сбоев в политическом управлении. Либо институированные легальные механизмы не справляются со своими задачами, либо требует корректировок закон, либо органы политической власти допускают серьезные ошибки в его реализации.

Жесткость характеризует степень детерминированности поведения субъекта управления воздействием объекта. В простейших технических устройствах преобладает однозначное соответствие между обратным воздействием и поведением “субъекта”. В более сложных системах управления такой жесткой зависимости нет. Простые надежнее в том смысле, что их поведение легко прогнозировать. Зато возможности сложных намного шире. Наконец, жесткая обратная связь делает невозможным самообучение субъекта, его саморазвитие.

Оптимальная степень жесткости политической обратной связи зависит от целей и условий управления. Например, чрезмерно жесткая положительная обратная связь влечет за собой лавинообразное нарастание отклонений от гомеостазиса и способна привести к системному кризису с возможностью катастрофического исхода. Зато чрезмерно жесткая отрицательная обратная связь ведет  общество к стагнации.

Жесткость обратной связи поддается регулированию. В политике, например, - путем изменения меры подотчетности депутата перед своими избирателями, с одной стороны, и подотчетности исполнительной власти парламенту, – с другой. В частности, свободный депутатский мандат придает обратной связи парламента с избирателями больше мягкости, императивный - жесткости.

Важной характеристикой обратной связи является и степень ее латентности или, наоборот, явности. Латентная обратная связь хорошо маскирует ошибки управления. При этом возникает ситуация, когда чем благополучнее представляется обстановка, тем хуже, поскольку субъект управления лишен возможности видеть собственные ошибки и адекватно на них реагировать.

Негативная реакция общества на действия органов политической власти не всегда выражается в форме митингов, забастовок, пикетов. Недовольство может быть какое-то время даже неосознаваемым и проявляться в неуважении к органам власти и закону, социальном нигилизме, низкой мотивации к труду.

Одна из особенностей российской политической культуры, подмеченная еще Н.Бердяевым[64], состоит в анархическом, отчужденном отношении к политике простых людей при крайней политизированности верхов. Покладистость принимается за всеобщее одобрение, а уклонение от подчинения – за признак низкой политической культуры. Ошибки управления при этом неизбежно накапливаются, и запоздалая корректировка параметров сопровождается нежелательными издержками.

Свойственное России преобладание латентной политической обратной связи требует государственного устройства, способного сделать управляющую подсистему более чувствительной к ее сигналам. Вряд ли существует для этого иной путь помимо перераспределения власти по вертикали. Это – перенос центра принятия решений на региональный и муниципальный уровень, туда, где субъект управления более чувствителен к настроениям людей. В дальнейшем расширении полномочий субъектов федерации и радикальном развитии местного самоуправления видится единственный путь стабилизации политического управления, превращения его из самодостаточной псевдосистемы в эффективную систему управления, обеспечивающую адаптацию и развитие общества в целом.

Кульминационным моментом обратной связи в демократическом государстве являются выборы. В ходе предвыборной кампании и голосования проходят проверку на зрелость и политические элиты, и политическое общество, и сами избиратели. С другой стороны, выборы являются мощным катализатором формирования политического общества и элит.

Принято однозначно рассматривать выборы как основной механизм демократии, реализации власти народа. Но электорат и народ - не одно и то же. На самом деле народ - это не совокупность голосующих граждан. Необходимым признаком его является общность культуры и на этом основании - идентичность гражданина и общества, делающая возможным принятие решения на основе не только своих интересов, но и интересов страны, будущих поколений. Народ – это мы, наши предыдущие и последующие поколения.

К будущему обращено наше Я родовое, в котором сосредоточены напластования предшествующих поколений, к настоящему – Я актуальное. Принимая какое бы то ни было решение, человек неосознанно делает выбор между Яa и Яр. Тех, кто способен решать, испытывая чувство ответственности перед будущим, И.Ефимов называет “ведающими”, а выбор в интересах будущего - выбором “веденья”[65]. Выбор веденья, это, по сути дела, – выбор Яр. Это – выбор, основанный на единении живущих с прошлыми, вытесненными, существующими в памяти поколениями и поколениями будущими, существующими в мыслях, воображении.

Выборы, как и принятие любого другого решения, фактически требуют от человека совершить не один, а два выбора. Сначала между веденьем и неведеньем, Яa и Яр. И уже затем – между имеющимися вариантами. Результат голосования зависит от первого выбора. Выбор народа – это выбор веденья. В конечном счете, проблема демократии – как народовластия, не как процедуры, – упирается в человеческую память, ее действенное участие в политическом управлении по второму контуру обратной связи. Мы вновь убеждаемся, что в основе политического развития, даже если смотреть на него в принятом на Западе смысле, как на движение к демократии, лежит движение к самоидентификации, к равенству Яa = Яр. Только с этих позиций имеет, думается, смысл оценивать успехи демократизации в России.

Заключение

Политическое управление является важным фактором нормального функционирования политической системы и общества в целом. Его конкретные содержание и механизмы, цели и результаты определяются внутренним состоянием общества и внешними условиями.

Целью и результатом политического управления может быть и развитие, и деградация, разрушение системы. Политическое управление приобретает свойство системности, лишь когда оно обеспечивает сохранение и развитие общества. При обратном результате мы имеем дело с псевдосистемой. Причиной ее возникновения становится, как правило, переход механизма политического управления в режим “самосохранения”.

Любой механизм управления функционирует за счет ресурса, черпаемого им из своей гиперсистемы. Механизм политического управления существует за счет политической системы и общества. Как система, он возмещает обществу изъятый ресурс адаптационной поддержкой, в качестве псевдосистемы - обеспечивает собственную адаптацию в ущерб обществу.

Одна из подсистем общества, за счет которой поддерживает собственный гомеостазис псевдосистема политического управления, - механизм самоорганизации, наряду с управлением обеспечивающий сохранение и развитие общества. Осуществляя экспансию в сферу самоорганизации, управление препятствует ее функционированию и со временем порождает ее нарастающую атрофию. Псевдосистема политического управления не только сама не выполняет в полном объеме задачу одного из механизмов адаптации, но и сокращает адаптирующие возможности механизма самоорганизации.

В отрыве от перспективы общества в целом субъект политического управления оказывается в иллюзорном пространстве неограниченных возможностей воздействия на управляемый объект. Форма ответной реакции управляемых зависит от объема накопленных ошибок, определяемого, в свою очередь,  степенью латентности обратной связи. Результатом, как показала практика, может стать и дезинтеграция общества, лишенного способности к адаптации.

Один из принципиальных пределов возможностям политического управления ставит принцип необходимого разнообразия. С развитием человека и общества разнообразие управляемых общественных подсистем возрастает и делает все менее эффективной деятельность искусственных организационных структур. Становятся актуальными проблемы ограничения функций и децентрализации власти с переносом центра тяжести управления на региональный и местный уровень, на самоорганизацию населения в форме органов местного самоуправления и групп интересов, а также «деполитизация» государства,  смещение акцентов с управления политического на технологическое.

В этих условиях общество имеет шанс сохраниться как целое только при наличии объединяющего начала в самом человеке, за счет культуры, способной обеспечить его идентичность как равенство Я = Ты и Я = Мы. Реальная предпосылка для этого - в самом человеке, в его родовой сущности Яр, скрытой в неосознаваемом сознательном и лишь частично реализуемой в повседневности как сущность актуальная, Яа. Как родовая сущность, человек идентичен и другим людям, и обществу в целом. Смыслом политического управления является, таким образом, создание условий самореализации человека, движение Яа Þ Яр, к равенству Яр = Яа на основе человеческой сущности.

Верный признак псевдосистемы политического управления - движение к тому же равенству Яр = Яа, но в обратном направлении, как Яр Þ Яа. Это - попытка законсервировать Яа, изменив Яр и приспособив человеческую сущность к реальности или к целям элиты. Объектом управления становится память, в недрах которой, в области неосознаваемого сознательного сосредоточен вытесненный опыт всех предшествующих поколений - культура народа. Отсюда - наступление на культуру, объективно препятствующую такого рода преобразованиям.

В этом случае для элиты культура и Яр становятся консервативным, охранительным началом, обеспечивающим в политическом управлении отрицательную обратную связь. Но с точки зрения общества в них заложен обратный стимул, - к самореализации, к развитию, к обретению идентичности. Управление же памятью, предполагающее замену содержащихся в памяти ценностей, равносильно попытке замены человеческой сущности. В меру своей эффективности, такое управление ведет к ликвидации народа как целостности. Инстинктивное противодействие такого рода управлению представляет собой естественную реакцию самосохранения.

Память человека  обладает, однако, способностью эффективно противостоять внешнему воздействию. С другой стороны, субъект управления сам не свободен от влияния памяти по второму контуру обратной связи. В конечном счете, управление памятью ведет к взаимным деформациям как субъекта управления, так и управляемого объекта. Результат зависит от устойчивости каждого из них.

Критерием позитивного результата политического управления является движение к равенству Яа = Яр. Но, будучи связанным с внешним принуждением, с применением политической власти, оно само по себе является источником несвободы, деформации человеческой сущности, источником неравенства Яа ¹ Яр. Отсюда - проблема легитимации, признания обществом правомерным существование политического принуждения. Общество мирится с политической властью на определенных условиях, если оно видит в ней необходимый фактор обеспечения гомеостазиса, понимаемого как безопасность, а по мере решения этой задачи - политического развития, вытеснения государства из сферы политики.

Сохранение и развитие общества, - в этом смысл политического управления и условие, при котором оно приобретает свойство системности и может рассматриваться как эффективное.

III. Публикации по теме диссертационного исследования

Монографии, учебные пособия, брошюры

·        Политическое управление: проблема стабильности и развития. М.: Интеллект, 1997 (12,5 п.л.)

·        Политическая система: структура, типология, устойчивость. – М.: Луч, 1993. - 34 с. (1,5 п.л.)

·        Ленинская идея Рабкрина: теория, история, современность. – М.: АОН, 1990. - 99 с. (4,5 п.л.)

·        Социальная справедливость и ее реализация в общественных отношениях. – М.: АОН, 1987. - 33 с. (1,5 п.л.)

·        Эффективность государственной власти и управления в современной России /Под ред. В.Г.Игнатова - Ростов-на-Д.: Изд-во Северо-Кавказской академии государственной службы, 1998. - 178 с. (коллективная монография, авторских 1 п.л.)

·        Обновление политической системы России /Под ред. М.Г.Анохина, В.С.Комаровского, Ю.И.Матвеенко. – М.: Агентство ИНФОМАРТ, 1996. - 236 с. (коллективная монография, авторских 1 п.л.)

·        Россия: власть и выборы /Под ред. Г.В.Осипова, М.Г.Анохина, В.Н.Иванова. – М.: Авиаиздат, 1996. - 352 с. (коллективная монография, авторских 1 п.л.)

·        Компьютерное моделирование социально-политических процессов – М.: Интерпракс, 1994. - 112 с. (7 п.л. в соавторстве, общ. ред. и рук. авт. коллектива)

Статьи и научные доклады

·        Системный подход и компьютерное моделирование в политологическом исследовании // Общественные науки и современность. – 1996. – №2 (1 п.л.)

·        Политическая система: демократия и управление обществом // Государство и право. – 1994. – №5 (1 п.л.)

·        Социалистическое самоуправление: демократизация и отмирание демократии // Философские науки. – 1990. – №10 (1 п.л.)

·        Политические партии, общественные движения и социалистический выбор перестройки // Социально-политические науки. – 1990. – №9 (1 п.л.)

·        Социалистическая собственность и проблема равенства // Философские науки. – 1989. – №8 (1 п.л.)

·        Категория контроля в теории социального управления // Научный коммунизм. – 1989 – №5 (1 п.л.)

·        Ленинская идея Рабкрина и перестройка народного контроля // Научный коммунизм. – 1990. – №1 (1 п.л.)

·        О генезисе и сущности категории “социальная справедливость” // Научный коммунизм. – 1988. – №4 (1 п.л.)

·        Взаимообусловленность категорий “справедливость”, “контроль” и “самоуправление” // Ускорение социально-экономического развития общества и повышения роли человеческого фактора. – М.: АОН, 1988 (1 п.л.)

·        Политическая элита и общество // Реформа. – 1995. – №4 (0.5 п.л.)

·        Политический переворот в социалистической революции: его суть и значение // ...Изм. – 1992. N1 (1 п.л.)

·        Парламентская или авангардная? // Диалог. – 1990. – №8 (0.2 п.л.)

·        Социально-политические детерминанты государственного управления в условиях модернизации России // Политолог: взгляды на современность. – Вып.2 – М.: ЭКО Энроф, 1995 (0,7 п.л.)

·        Конфликт социальный и конфликт политический: проблема управления // Политическая теория: тенденции и проблемы. – М.: Луч, 1994 (0,3 п.л.)

·        Проблемы политической эмансипации и социального равенства в концепциях общественного развития // Партии, общественно-политические движения, идейные течения: история, современность, проблемы /Отв. ред. О.Ф.Шабров. – М.: Луч, 1993 (0,5 п.л.)

·        Проблема политической эмансипации в концепциях общественного развития // Истоки современной политической мысли и российской многопартийности. – М.: Луч, 1992 (0,5 п.л.)

·        Политическая система демократического общества // Концепция современной политологии (введение) /Сост. О.Ф.Шабров. – М.: Луч, 1992 (0.5 п.л.)

·        Социалистическая демократия и социальная справедливость // Проблемы научного коммунизма: Вып.20. – М.: Мысль, 1989 (1 п.л.)

·        Шабров О.Ф. Легитимность и эффективность политической власти // Проблемы повышения эффективности государственной власти и управления в современной России. Сб. докладов научно-практической конференции. Ростов-на-Дону, март 1998 года. Вып. 1. - Ростов-на-Д.: Изд-во Северо-Кавказской академии государственной службы, 1998 (0,5 п.л.)

·        Шабров О.Ф. Развитие сложных систем: кибернетика или синергетика? // Анализ систем на рубеже тысячелетий: теория и практика. Тезисы Международной научно-практической конференции. Москва. 16-18 декабря 1997 г. - М.: Интеллект, 1997 (0,3 п.л.)

·        Шабров О.Ф. Политическое управление: система или псевдосистема? // Анализ систем на рубеже тысячелетий: теория и практика. Тезисы Международной научно-практической конференции. Москва. 16-18 декабря 1997 г. - М.: Интеллект, 1997 (0,3 п.л.)

·        Политические системы: открытость, устойчивость, развитие // Анализ систем на пороге XXI века: теория и практика. Материалы Международной научно-практической конференции. В 4 т. Т.1.  М.: Интеллект, 1996 (0,5 п.л.).

·        От выборов к выборам: мотивы и перспективы // Выборы состоялись, выборы предстоят: Материалы сессии Академии политической науки 13 января 1996. – М.: Мысль, 1996 (0,5 п.л.).

·        Человек и общество: философия информационной цивилизации // Тезисы Международного конгресса ЮНЕСКО “Образование и наука на пороге третьего тысячелетия”. Секция XI “Основные направления развития социологии и эволюция наук о человеке и обществе”; “круглого стола” “Глобальное, национальное и региональное в современном социальном образовании”; научно-практического семинара “Методические и методологические основы оценки качества социального образования”. – Новосибирск-Барнаул, 1995 (0,3 п.л.)

·        Самоуправление народа – высшая форма социального контроля // Управление социальными процессами в новых условиях хозяйствования. Тезисы докладов всесоюзной научно-практической конференции. Москва, 5-6 июня 1987 г. Социальная политика КПСС и управление социальными процессами (секция). – М.: АНХ, 1987 (0,3 п.л.)

·        Партия нового типа // Мысль. – 1993. – №17-18 (0,5 п.л.)

·        Системный подход к политологии как учебной дисциплине // Преподавание в вузах социально-гуманитарных дисциплин: состояние, проблемы, перспективы. – М.: Луч, 1994 (0,3 п.л.)

·        Политическая система общества // Политическое управление: Курс лекций. – М.: РАГС, 1996 (1 п.л.)

·        Политическая власть // Политическое управление: Курс лекций. – М.: РАГС, 1996 (1 п.л.)

·        Новые угрозы и новые шансы. (Заметки с международной конференции в Кракове) // Россия. – 1995. – 28 июня - 4 июля (0,3 п.л. в соавторстве)

·        Выборы: возможна ли смена элит? // “Вести”. – 1995. – 9 декабря (0,3 п.л. в соавторстве)

·        Выборы: между прошлым и будущим // “Вести”. – 1995. – 13 декабря (0,3 п.л. в соавторстве)

·        Обручение с властью // Камчатская правда. – 1995. – 15 декабря (0,3 п.л.)

·        Ни коммунизма, ни демократии // Независимая газета. – 1996. – 23 января (0,3 п.л.)



[1] Обновление политической системы России /Автономов А.С., Анохин М.Г., Шабров О.Ф. и др. /Под ред. М.Г.Анохина, В.С.Комаровского, Ю.И.Матвеенко. – М., 1996; Россия: власть и выборы. – В 2-х ч. – Ч.1. /Осипов Г.В. (отв. редактор), Автономов А.С., Шабров О.Ф. и др. – М., 1996; Шабров О.Ф. Политическая система: структура, типология, устойчивость. – М., 1993.

[2] Шабров О.Ф. От выборов к выборам: мотивы и перспективы // Выборы состоялись, выборы предстоят: Материалы сессии Академии политической науки 13 января 1996. – М., 1996; Шабров О.Ф. Конфликт социальный и конфликт политический: проблема управления // Политическая теория: тенденции и проблемы. – М., 1994; Шабров О. Политическая элита и общество // Реформа. – 1995. – №4; Шабров О.Ф. Политическая система: демократия и управление обществом // Государство и право. – 1994. – №5; Шабров О.Ф. (рук. авт. коллектива), Анохин М.Г., Дзлиев М.И. и др. Компьютерное моделирование социально-политических процессов /Под общ. ред. О.Ф.Шаброва. – М., 1994; Шабров О.Ф. Категория контроля в теории социального управления // Научный коммунизм. – 1989. – №5.

[3] Шабров О.Ф. Социалистическая собственность и проблема равенства // Философские науки. – 1989. – №8; Шабров О.Ф. О генезисе и сущности категории “социальная справедливость” // Научный коммунизм. – 1988. – №4; Шабров О.Ф. Социальная справедливость и ее реализация в общественных отношениях. – М., 1987.

[4] Шабров О.Ф. Легитимность и эффективность политической власти // Проблемы повышения эффективности государственной власти и управления в современной России. Сб. докладов научно-практической конференции. Ростов-на-Дону, март 1998 года. Вып. 1. - Ростов-на-Д., 1998; Эффективность государственной власти и управления в современной России /Игнатов В.Г., Понеделков А.В., Шабров О.Ф. и др. /Под ред. В.Г.Игнатова - Ростов-на-Д., 1998.

[5] Шабров О.Ф. Политическое управление: проблема стабильности и развития. М., 1997.

[6] См., напр.: Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994.

[7] См., напр.: Переходы и катастрофы: опыт социально-экономического развития /Под ред. Осипова Ю.М., Шургалиной И.Н. – М., 1994. – С.7.

[8] Новик И.Б., Абдуллаев А.Ш. Введение в информационный мир. М., 1991. – С.4.

[9] См.: Аверьянов А.Н. Система: философская категория и реальность. М., 1976; Анохин П.К. Теория функциональной системы // Успехи физиологических наук. – 1970. – Т.1. – №1; Берталанфи Л. Общая теория систем: Критический обзор // Исследования по общей теории систем. – М., 1969; Блауберг И.В., Мирский Э.М., Садовский В.Н. Системный подход и системный анализ // Системные исследования: Методологические проблемы. – Ежегодник. – М., 1982; Богданов А.А. Всеобщая организационная наука. В 3 ч. - М. - Л., 1925-1929; Емельянов С.В., Наппельбаум Э.Л. Системы, целенаправленность, рефлексия // Системные исследования: Методологические проблемы. – Ежегодник. – М., 1981; Карташев В.А. Система систем: очерки общей теории и методологии. – М., 1995; Круглов М.И. Сложные системы и их анализ. В 2 ч. М.,1975; Кузьмин В.П. Принцип системности в теории и методологии К.Маркса. – М., 1986; Моисеев Н.Н. Проблема возникновения системных свойств // Вопросы философии. – 1992. – №11; Петрушенко Л.А. Единство системности, организованности и самодвижения. (О влиянии философии на формирование понятий теории систем). – М., 1975; Рапопорт А. Математические аспекты абстрактного анализа систем // Общая теория систем. – М., 1966; Садовский В.Н. Основания общей теории систем. - М., 1974; Уемов А.И. Системный подход и общая теория систем. - М., 1978; Юдин Э.Г. Становление и сущность системного подхода. М., 1973; Zadeh L., Polak E. System theory. - N.Y., 1969; Sutherland J.W. Systems: analysis, administration and architecture. - N.Y., 1975.

[10] См., напр.: Карташев В.А. Система систем: очерки общей теории и методологии. – М., 1995. - С.25.

[11] См., напр.: Анализ систем на пороге XXI века: теория и практика. Материалы Международной научно-практической конференции. В 4 т. М., 1996-1997.

[12] Акофф Р. О природе систем // Известия АН СССР. Техническая кибернетика. – 1971. - С.69; Афанасьев В.Г. Мир живого: системность, эволюция и управление. – М., 1986; Винер Н. Кибернетика или управление и связь в животном и машине. – М., 1958; Жуков Н.И. Информация. (Философский анализ информации – центрального понятия кибернетики). – Минск, 1966; Клаус Г. Кибернетика и философия. – М., 1963; Ланге О. Целое и развитие в свете кибернетики // Исследования по общей теории систем. – М., 1968. Новик И. Кибернетика. Философские и социологические проблемы. – М., 1963; Петрушенко Л.А. Принцип обратной связи. (Некоторые философские и методологические проблемы управления). – М., 1967; Эшби У.Р. Введение в кибернетику. – М., 1959.

[13] Парсонс Г. Умственная деятельность человека как материальная сила // Современная прогрессивная философская и социологическая мысль в США. – М., 1977; Финк Д. Вычислительные машины и человеческий разум. – М., 1967; Эшби У.Р. Конструкция мозга. – М., 1962.

[14] Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. – М., 1981; Афанасьев В.Г.  Системность  и  общество. –  М., 1980; Бир С.Т. Кибернетика и управление производством. – М., 1965; Бочаров М.К. Наука управления. Теоретические основы и практика. - М., 1996; Винер Н. Кибернетика и общество. – М., 1958; Воробьев Г.Г. Социология и кибернетика // Социологические исследования. - М., 1993. - №11; Гвишиани В.Д. Организация и управление. – 2-е изд., доп. – М., 1972; Гончаров В.В. В поисках совершенства управления: Руководство для высшего управленческого  персонала. – М., 1993; Осипов Ю.М. Опыт философии хозяйства. – М., 1990; Пушкин В.Г., Урсул А.Д. Информатика, кибернетика, интеллект: Философские очерки. – Кишинев, 1989; Тихомиров Ю.А. Управление делами общества. - М., 1984; Турчин В.Ф. Феномен науки: Кибернетический подход к эволюции. - М., 1993; Фалмер Р.М. Энциклопедия современного управления. В 5 т. - М., 1992; Bowker G. How to Be Universal: Some Cybernetic Strategies, 1943  - 70 // Social Studies of Science. - L., 1993. - V.23. - №1; Merton R. Social Theory and Social Structure. – N.Y., 1968; Simon G. A., Smithburg D.W., Thompson V.A. Public Administration. - N.Y., 1970; Tallerico M. Applications of Qualitative Analysis Software: a View from the Field // Qualitative Sociology. - N.Y., 1991. - Vol.14. - №3.

[15] Белов Г.В. Политология. – М., 1994; Бро Ф. Политология. – М.,1992; Бурдье П. Социология политики. – M., 1993; Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан: Очерки политической социологии капитализма. – М., 1985; Гаджиев К.С. Политическая наука. М., 1994; Краснов Ю.К., Кривогуз И.М., Неминущий В.П. Основы науки о политике. В 2 ч. – Ч.I. – М., 1993; Матвеев Р.Ф. Теоретическая и практическая политология. – М., 1993; Основы политической науки /Под ред. В.П.Пугачева. В 2 ч. – М., 1993; Основы политологии: Краткий словарь терминов и понятий /Под ред. Г.А.Белова, В.П.Пугачева. – М., 1993; Панарин А.С. Философия политики. – М., 1994; Панарин А.С. Политология. М., 1996; Политическая теория и политическая практика: Словарь-справочник /Под ред. А.А.Миголатьева. – М., 1994; Политология /Под ред. Б.И.Краснова. – М., 1995; Политология: Энциклопедический словарь /Общ. ред. и сост. Ю.И.Аверьянов. – М., 1993; Пугачев В.П., Соловьев А.И. Введение в политологию. – М., 1995; Философия власти /Гаджиев К.С., Ильин В.В., Панарин А.С., Рябов А.В. /Под ред. В.В.Ильина. – М., 1993; Халипов В. Власть. Основы кратологии. – М., 1995; Шаран П. Сравнительная политология. В 2 ч. – М., 1992; Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. В 3 ч. – М., 1992; Duverger M. The Idea of Politics. – Indianapolis, 1966; Lippman W. Prefase Politics. – N.Y., 1950; Lipset S. Consensus and Conflict: Essays in Political Sociology. – New Brunswick - New Jersey, 1985.

[16] Анохин М.Г. Политические системы: адаптация, динамика, устойчивость (теоретико-прикладной анализ). – М., 1996; Анохин М.Г. Политическая система: переходные процессы. – М., 1996; Каменская Г.В., Родионов А.Н. Политические системы современности. – М., 1994; Федерация в зарубежных странах. – М., 1993; Almond G., Coleman J. The Politics of the Developing Areas. – Princeton - New Jersey, 1960; Easton D.A. Political System. - N.Y., 1971;

[17] Андреев С.С. Политическое управление и политическое руководство // Социально-политические науки. - 1992. - №№4-5; Ашин Г.К. Элитизм и демократия // Общественные науки и современность. – 1996. – №5; Блондель Ж. Политическое лидерство. – М., 1992; Вебер М. Избранные произведения /Пер. с немецкого. – М., 1990; Власть и управление: Тезисы докладов и сообщений Всероссийской научно-практической конференции. Ростов-на-Дону, апрель 1997 г. - Ростов-на-Д., 1997; Государственная служба. Группы интересов. Лоббирование. (Взгляд из-за рубежа). – Вып.4. – М., 1995; Дегтярев А.А. Политическая власть как регулятивный механизм социального общения // Политические исследования. – 1996. – №3; Драго Р. Административная наука. – М., 1982; Крамник В.В. Социально-психологический механизм политической власти. - Л., 1991; Краснов Б.И. Политическое прогнозирование. - М., 1990; Лоутон А., Роуз Э. Организация и управление в государственных учреждениях. – М., 1993; Мухин Ю. Наука управлять людьми: изложение для каждого. – М., 1995; Оболонский А.В. Постсоветское чиновничество: квазибюрократический правящий класс // Общественные науки и современность. – 1996. – №5; Политическое управление /М.Г.Анохин, О.В.Гаман, В.М.Горохов и др. – М., 1996; Политическое управление: теория и практика /Общ. ред. З.Зотовой. - М., 1997; Сахаров Н.А. Институт президентства в современном мире. – М., 1994; Технологии политической власти: Зарубежный опыт. Кн.-дайджест /Иванов В.Н., Матвиенко В.Я., Патрушев В.И., Молодых И.В. – Киев, 1994; Цветнов А.В. Управление социально-политическими процессами: Технология избирательных кампаний, лоббирования, общественной деятельности. - М., 1995; Hoghughi M. The delinguent. Directions for Social Control. – L., 1983.

[18] Конституции зарубежных государств. – М., 1996; Конституция (Основной Закон) Союза Советских Социалистических Республик. – М., 1986; Конституция Российской Федерации. – М., 1993.

[19] Хауфе Г. Политическая кибернетика // Политология: краткий тематический словарь. Вып.1. - М., 1992; Deutsch K. The Nerves of Government. - N.Y., 1966; Easton D.A. Political System. - N.Y., 1971.

[20] Гамаюнов С. От истории синергетики к синергетике истории // Общественные науки и современность. - 1994. - №2; Добронравова И.С. Синергетика: становление нелинейного мышления. – Киев, 1990; Дружинин Д.Л., Ванярхо В.Г. Синергетика и методология системных исследований // Системные исследования – Ежегодник, 1988. – М., 1989; Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Синергетика как новое мировидение: диалог с И.Пригожиным // Вопросы философии. - 1992. - №12; Концепция самоорганизации в исторической ретроспективе. - М., 1994; Курдюмов С.П., Малинецкий Г.Г. Синергетика - теория самоорганизации: идеи, методы, перспективы. - М., 1983; Левантовский Л.В. Особенности границы области устойчивости // Функциональный анализ и его приложения. – Т.16. – Вып.1. – М., 1982; Московский Синергетический Форум. Январская (1996) встреча. “Устойчивое развитие в изменяющемся мире”. 27 – 31 января, 1996, Москва. Тезисы /Под ред. В.И.Аршинова, Е.Н.Князевой. – М., 1996; Назаретян А. Синергетика в гуманитарном знании: предварительные итоги // Общественные науки и современность. - 1997. - №2; Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. – М., 1986; Хакен Г. Синергетика: Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и устройствах. – М., 1985; Хакен Г. Информация и самоорганизация: Макроскопический подход к сложным системам. М., 1991.

[21] Арнольд В.И. Теория катастроф. – М., 1990; Касти Д. Большие системы: связность, сложность, катастрофы. – М., 1982; Переходы и катастрофы: опыт социально-экономического развития /Под ред. Осипова Ю.М., Шургалиной И.Н. – М., 1994.

[22] Винер Н. Кибернетика. - 2-е изд. - М., 1968; Герович В.А. Проблема самоорганизации в исследованиях по кибернетике и искусственному интеллекту // Концепция самоорганизации в исторической ретроспективе. - М., 1994; Цетлин М.Л. Исследования по теории автоматов и моделированию биологических систем. - М., 1969; Принципы самоорганизации. - М., 1966; Pask G. Interaction Between a Group of Subjects and an Adaptive Automation to Produce a Self-organizing System for Decision Making // Self-organizing Systems. - Washington, 1962.

[23] Аг А. Самоуправляемое общество // Гражданское общество. – М., 1994; Арато А., Коэн Д. Гражданское общество и переходный период от авторитаризма к демократии // Гражданское общество. – М., 1994; Боднар А. Гражданское общество: проблемы интерпретации // Политология вчера и сегодня. – Вып.3. – М., 1991; Бэкон Ф. Новый органон. – Л., 1935; Гражданское общество. – М., 1994; Левин И. Гражданское общество на Западе и в России // Политические исследования. – 1996. – №5; Ленин В.И. Государство и революция // Полн. собр. соч. – Т.33; Либкнехт В. Обоснование Эрфуртской программы: Речь, произнесенная на Эрфуртском съезде в 1891 г. – Петроград, 1919; Макиавелли Н. Государь. – М., 1990; Мамут Л.С. Государство: полюсы представлений // Общественные науки и современность. – 1996. – №4; Маркевич В. Гражданское общество и демократия // Политология вчера и сегодня. – Вып. 3. – М., 1991; Маркс К. Гражданская война во Франции // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.17; Монтескье Ш. О духе законов // Избранные произведения. – М., 1955; Платон. Государство // Соч. – Т.3, ч.1. – М., 1971; Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре, или Начала политического права. – М., 1906; Соловьев А.И. Три облика государства – три стратегии гражданского общества // Политические исследования. – 1996. – №6; Токвиль А. Демократия в Америке. – М., 1994; Хайек Ф. Общество свободных. Сдерживание власти и развенчание политики // Открытая политика. – 1995. – №8.

[24] Ануфриев Е.А. Субъективные основы и субъекты политики // Социально-политический журнал. - 1996. - №4; Ефимов И. Метаполитика: Наш выбор и история. – Л., 1991; Ильин В.В., Панарин А.С., Бадовский Д.В. Политическая антропология /Под. ред. В.В.Ильина. – М., 1995; Кайтуков В.М. Эволюция диктата: Опыты психофизиологии истории. – М.; Оболонский А.В. Человек и государственное управление. - М., 1987; Lipset S. Political Man: The Social Bases of Politics. – Garden City, 1963.

[25] Арон Р. Эссе о свободах: “Универсальной и единственной формулы свободы не существует” // Политические исследования. – 1996. – №1; Вейль Г. О философии математики. – М. - Л., 1934; Вернадский В.И. Антропоморфность человечества // Русский космизм: Антология философской мысли. – М., 1993; Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. В 3 т. – М., 1977; Дорфман Л.Я. Метаиндивидуальный мир: методологические и теоретические проблемы. - М., 1993; Кант И. О форме и началах мира чувственного и умопостигаемого / I. О форме и началах мира чувственного и умопостигаемого. II. Успехи метафизики. – СПб., 1910; Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.42; Маслоу А.Г. Дальние пределы человеческой психики. - М., 1997; Менегетти А. Система и личность. - М., 1996; Минделл А. Лидер как мастер единоборства (введение в психологию демократии). В 2 ч. – М., 1993; Соловьев В.С. Оправдание добра. Нравственная философия // Соч. В 2 т. – Т.1. – М., 1990; Судзуки Д. Лекции о дзэн-буддизме // Дзэн-буддизм и психоанализ. – М., 1995; Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия. – М., 1992; Фромм Э. Психоанализ и дзэн-буддизм // Дзэн-буддизм и психоанализ. – М., 1995; Шарден П.Т. Феномен человека. - М., 1965; Шри Ауробиндо Гхош. Синтез йоги. – М., 1993.

[26] Опарин А.И. Материя ® жизнь ® интеллект. – М., 1977; Павлов И.П. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения животных): Сб. статей, докладов, лекций и речей. – 7-е изд. – М., 1951; Семенов Ю.И. На заре человеческой истории. – М., 1989; Семенов Ю.И. Происхождение брака и семьи. – М., 1974; Симонов П.В. Мозг и творчество // Вопросы философии. – 1992. – №11.

[27] Амосов Н.М. Искусственный разум. – Киев, 1966; Нейман Д.  Вычислительная машина и мозг // Кибернетический  сборник.  – М., 1960. – №1; Тьюринг А. Может ли машина мыслить? – М., 1960; Финк Д. Вычислительные машины и человеческий разум. – М., 1967.

[28] Барциковский А., Панькув И. Политическая культура общества и ее обусловленность // Элементы теории политики /Под ред. К.Опалка. – Ростов-на-Д., 1991; Бойко Е.А., Гомеров И.Н. Культура политических выборов: политологический анализ. Новосибирск, 1995; Гомеров И.Н. Политическая культура как моделирующая система. - Новосибирск, 1995; Кантор К.М. Социокультурные причины российской катастрофы // Политические исследования. – 1996. – №3; Политическая культура: теория и национальные модели /Гаджиев К.С., Гудименко Д.В., Каменская Г.В. и др. – М., 1994; Таранцов В.П. Политическая культура государственного служащего. - Ростов-на-Д., 1996; Пеньков В.Ф. О политической культуре российского общества. - Тамбов, 1996; Almond G., Verba S. The Civil Culture. Political Attitudes and Democracy in Five Nations. – Boston, 1965; Parsons T. Politics and Social Structure. – N.Y. - London, 1969.

[29] Бердяев Н.А. Самопознание. (Опыт философской автобиографии). –  М., 1991; Бердяев Н. Судьба России. – М., 1990; Бердяев Н.А. Философия свободного духа. – М., 1994; Бжезинский З. Большой провал. Рождение и смерть коммунизма в двадцатом веке. – N.Y., 1989; Дилигенский Г. Что мы знаем о демократии и гражданском обществе? // Pro et Contra. - 1997. - Т.2. - №4; Карсавин Л. Основы политики // Евразийство: Мысли о России. – Тверь, 1992; Панарин А.С. Российская модернизация: проблемы и перспективы. (Материалы “круглого стола”) // Вопросы философии. – №7. – 1993; Петренко В.Ф., Митина О.В. Анализ динамики общественного сознания. - Смоленск, 1997.

[30] Бернштейн Н. Новые линии развития в физиологии и их соотношение с кибернетикой // Философские вопросы физиологии высшей нервной деятельности в психологии. – М., 1963; Больцман Л. О статье г-на Цермело “О механическом объяснении необратимых процессов” // Избранные труды. – М., 1984; Ланге О. Целое и развитие в свете кибернетики // Исследования по общей теории систем. – М., 1968; Опарин А.И. Жизнь, ее природа, происхождение и развитие. – М., 1960; Петрушенко Л.А. Самодвижение материи в свете кибернетики: Философский очерк взаимосвязи организации и дезорганизации в природе. – М., 1971; Хазен А.М. Принцип максимума производства энтропии как движущая сила прогрессивной эволюции жизни и разума // Биофизика. - 1990. - Т.38. - В.2; Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физики? – М., 1947; Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф.  Соч. – 2-е изд. – Т.20.

[31] Абдеев Р.Ф. Философия информационной цивилизации. – М., 1994; Боровой А. Общественные идеалы современного человечества: Либерализм. Социализм. Анархизм. – М., 1906; Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление. – М., 1991; Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. М., 1969; Маркс К. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. - 2-е изд. - Т.3; Моисеев Н.Н. Алгоритмы развития. – М., 1987; Моисеев Н.Н. С мыслями о будущем России. - М., 1997; Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. (Синергетика социального прогресса). – М., 1995; Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2 т. – М., 1992; Сен-Симон А. Письма к американцу // Избр. соч. В 2 т. – Т.1. – М. - Л., 1948;  Шпенглер О. Закат Европы. – М., 1993.

[32] Шварценберг Р.-Ж. Политическая социология. В 3 ч. – Ч.2. М., 1992; Almond G.A. Political Development: Essays in Heuristic Theory. - Boston, 1970; Almond G., Coleman J. The Politics of the Developing Areas. - Princeton - New Jersey, 1960; Blau P.M. Bureaucracy in Modern Society. - N.Y., 1956; Dahl R. Polyarckhy. New Haven, 1971; Dahl R., Lindblom C. Politics, Economics and Welfare. - N.Y., 1957; Pye L., Verba S. Political Culture and Political Development. - Prinseton, 1965; Rostow W.W. Politics and the stages of growth. - Camb., 1971; Toffler A. Future Shock. - N.Y., 1970.

[33] Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2 т. – Т.1. – М., 1992. – С.31.

[34] См.: Арнольд В.И. Теория катастроф. – М., 1990. – С.48-59.

[35] Эшби У.Р. Введение в кибернетику. – М., 1959. – С.294.

[36] Подробнее об этом см. в работе автора: Политическое управление: проблема стабильности и развития. - М., 1995. - С.22-26.

[37] См., напр., Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. (Синергетика социального прогресса). – М., 1995. – С.29.

[38] См., напр.: Бочаров М.К. Наука управления. Теоретические основы и практика. - М., 1996. - С.38.

[39] Подробнее об этом см. в работе автора: Категория контроля в теории социального управления // Научный коммунизм. – 1989 – №5.

[40] Карташев В.А. Система систем: очерки общей теории и методологии. – М., 1995. – С.145.

[41] См., напр.: Моисеев Н.Н. Алгоритмы развития. – М., 1987. – С.42.

[42] Эшби У.Р. Конструкция мозга. – М., 1962. – С.131.

[43] См.: Арнольд В.И. Теория катастроф. – М., 1990. – С.8.

[44] Левантовский Л.В. Особенности границы области устойчивости // Функциональный анализ и его приложения. – 1982. – Т.16. – Вып.1 – С.44-48.

[45] Подробнее об этом см. в работе автора: Политическое управление: проблема стабильности и развития. - М., 1995. - С.64-77.

[46] См., напр.: Парсонс Т. Система современных обществ. - М., 1997. - С.13.

[47] П.Шарден рассмотрел этот исторический процесс в плоскости ноогенеза и назвал его «планетаризацией человека». - См.: Шарден П.Т. Феномен человека. - М., 1965.

[48] См., напр.: Дорфман Л.Я. Метаиндивидуальный мир: методологические и теоретические проблемы. - М., 1993. - С.27.

[49] Токвиль А. Демократия в Америке. – М., 1994. – С.482.

[50] Подробнее об этом см. в работе автора: Политическая система: структура, типология, устойчивость. - М., 1993. - С.20-25.

[51] См.: Almond G., Coleman J. The Politics of the Developing Areas. – Princeton - New Jersey, 1960. – P.17.

[52] Монтескье Ш. О духе законов // Избранные произведения. – М., 1955. – С.290.

[53] Основной закон Федеративной Республики Германии (23 мая 1949 г.) // Конституции зарубежных государств. – М.,1996. – С.189.

[54] См.: Гончаров В.В. В поисках совершенства управления: Руководство для высшего управленческого  персонала. – М., 1993. – С.436.

[55] См., напр.: Бочаров М.К. Наука управления. Теоретические основы и практика. - М., 1996. - С.42.

[56] Исследование проведено 14-17 мая 1996 года в Магадане и шести районах Магаданской области группой экспертов под руководством автора в рамках научной программы независимого московского информационно-аналитического агентства “Миссия-Л”. Опрошено около 1000 респондентов по случайной стратифицированной выборке.

[57] Подробнее об этом см. в работе автора: Социальная справедливость и ее реализация в общественных отношениях. - М., 1989. - С.16-20.

[58] Бэкон Ф. Новый органон. – Л., 1935. – С.108.

[59] См.: Эшби У. Конструкция мозга. – М., 1962. – С.72.

[60] Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Эн­гельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т.20. – С.495-496.

[61] Фрейд З. К истории психоаналитического движения // По ту сторону принципа удовольствия. – М., 1992. – С.191.

[62] Применительно к политическому сознанию данная проблема глубоко рассмотрена в работе: Петренко В.Ф., Митина О.В. Динамика политического сознания как процесс самоорганизации // Анализ динамики общественного сознания. - Смоленск, 1977.

[63] См., напр.: Переходы и катастрофы: опыт социально-экономического развития / Под ред. Ю.М.Осипова, И.Н.Шургалиной. – М., 1994. – С.8.

[64] См.: Бердяев Н. Судьба России . - М., 1990. - С.12-13.

[65] См.: Ефимов И. Метаполитика: Наш выбор и история. – Л., 1991. – С.115.