ПОЛИТИЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

МНОГОСОСТАВНОГО РЕГИОНАЛЬНОГО СООБЩЕСТВА

(материалы первого заседания Эльбрусского научного клуба)

В июне 2008 года исследовательский комитет по политическому управлению Российской ассоциации политической науки и кафедра политологии и политического управления Российской академии государственной службы при Президенте РФ (далее РАГС при Президенте РФ) провели в Кабардино-Балкарии первое заседание Эльбрусского научного клуба научную конференцию «Политическая организация многосоставного регионального сообщества». Вели конференцию: сопредседатели Клуба – доктор политических наук, заведующий кафедрой политологии и политического управления РАГС при Президенте РФ, генеральный директор консалтинговой компании «Академ-Групп», профессор О.Ф.Шабров и доктор юридических наук, доктор экономических наук, генеральный директор ОАО ««Роснефть» Кабардино-Балкарская топливная компания», профессор. В.З.Карданов.

С докладами выступили:

-          профессор кафедры политологии и политического управления РАГС при Президенте РФ, заведующий сектором политологических исследований Института государства и права РАН, вице-президент Российской ассоциации политической науки, действительный член Академии политической науки В.В.Смирнов;

-          заведующий кафедрой истории и политологии Финансовой академии при Правительстве РФ, действительный член Академии политической науки Я.А.Пляйс;

-          проректор Северо-Кавказской академии госслужбы, действительный член Академии политической науки А.В.Понеделков;

-          заведующий кафедрой политических наук юридического факультета Саратовского государственного университета А.А.Вилков;

-          профессор кафедры зарубежной истории и мировой политики факультета мировой истории и международных отношений Волгоградского государственного университета С.А.Панкратов.

В дискуссии приняли участие: профессор МГИМО (У) МИД РФ, вице-президент Российского национального комитета политической социологии, действительный член Академии политической науки А.А.Дегтярев; заведующий кафедрой мировой и российской политики философского факультета МГУ, действительный член Академии политической науки В.И.Коваленко; профессор кафедры политологии факультета социологии и политологии Южного федерального университета В.Н.Коновалов; заведующий кафедрой философии Кабардино-Балкарского государственного университета Р.Х.Кочесоков; заведующая кафедрой прикладной политологии Казанского государственного университета Г.В.Морозова; директор Института экономики и социальных технологий Казанского государственного энергетического университета Н.М.Мухарямов; доцент кафедры мировой и российской политики философского факультета МГУ М.А.Омаров; заведующий сектором геополитических проблем Южного научного центра В.Н.Рябцев; доцент кафедры политологии и политического управления РАГС при Президенте РФ Н.П.Сащенко; заведующий кафедрой политологии Кабардино-Балкарского государственного университета Т.З.Тенов; доцент кафедры мировой и российской политики МГУ, ученый секретарь Национальной коллегии политологов-преподавателей И.А.Чихарев.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

В.З.Карданов:

Мы рады видеть вас здесь, на этой земле. Эта встреча для нас особенно актуальна с учетом тех процессов, которые происходят в нашем регионе. Мы живем в период, если не самый драматичный в истории, то один из самых драматичных. Поэтому мы ожидаем от нашей встречи большего, чем вы даже предполагаете. Хорошо, что сложившаяся ситуация не оставляет вас равнодушными. Мы благодарны вам за то чувство гражданской ответственности, которое вы проявляете. Желаю вам плодотворной работы.

О.Ф.Шабров:

Конечно, Валерий Заудинович совершенно прав. В том, что происходит сегодня в регионах Северного Кавказа, видны опасные тенденции. Но и в других республиках России (да и не только в республиках, и не только в России) наблюдаются общие проблемы, связанные с миграционными процессами. Глобализация экономики и глобальное экономическое неравенство приводят к перемешиванию цивилизаций. Нужно учиться жить и сосуществовать в условиях, когда межцивилизационное, межкультурные, межэтнические противоречия уже преодолевают государственные границы и становятся внутренней проблемой многих развитых стран. Становится все более насущной мало еще осознаваемая потребность в политических институтах и технологиях, обеспечивающих диалог и взаимопонимание разных культур, конфессий, этнических групп. Стабильным может быть только общество, в котором комфортно всем.

Решение этой проблемы может быть найдено с помощью разных подходов. Существуют традиционные способы обеспечения баланса интересов различных этнических и конфессиональных групп. Они сформировались в многовековой истории народов. В советские времена был реализован сложный институциональный пакет, с помощью которого обеспечивалось стабильное сосуществование этно-конфессиональных групп. Здесь и формальные, установленные законом институты, включая верхнюю палату советского парламента Совет Национальностей, и неформальная практика кадрового представительства в центре и на местах. Существует также западный опыт политического представительства в многосоставных обществах, различные формы со-общественной демократии. Все это может представлять для нас большой интерес. Именно об этом и хотелось поговорить в рамках заседания нашего Клуба.

В конечном счете все проблемы регулирования межгрупповых отношений в государственном управлении упираются в проблему обратной связи. Что мы имеем сегодня? На схеме 1 изображены все институциональные каналы обратной связи, известные в современной политической практике.

Социальные интересы, группирующиеся по признакам отличия в экономическом положении различных групп, представлены обычно в парламентах соответствующими партиями. Вообще говоря, партиями могут быть представлены и этно-конфессиональные интересы. Как, например, Квебекская партия Канады, Христианско-демократический и Христианско-социальный союзы в Германии и т.п. В России же, как мы знаем, по закону о партиях легальное партийное представительство этно-конфессиональных групп невозможно. А отказ от мажоритарной системы вообще делает проблематичным даже индивидуальное представительство малочисленных народов, таких как балкарцы, черкесы, хакасы и другие, в Государственной Думе.

Территориальные интересы при двухпалатных парламентах представлены, как правило, верхними палатами. Практика их формирования различна: от прямых выборов населением штатов в США до назначения правительствами земель в Германии. В России принят такой механизм формирования Совета Федерации, что о представительстве в нем территориальных интересов всерьез говорить не приходится. Хотя по идее через него, как и через партии в Думе, мог бы быть представлен интерес хотя бы субъектов федерации, образованных по этническому принципу.

Третий канал – это представительство групп интересов. Это, пожалуй, единственный у нас действующий механизм политического представительства. Разумеется, преимущественный доступ к власти имеют группы давления крупных корпораций: Газпром, Роснефть, «ЛУКОЙЛ», Ростехнологии. Достаточно сказать, что в списке 100 ведущих политиков России, регулярно публикуемом «Независимой газетой», партии представлены в первой двадцатке лишь Грызловым, зато корпорации, как правило, сразу четверкой: Миллер (десятый), Дерипаска (тринадцатый), Абрамович (четырнадцатый) и Чемезов (семнадцатый). И это Грызлову еще повезло: обычно Миллер его опережает. Понятно, что корпоративное представительство с представительством этно-конфессионального интереса никак не связано.

Что же касается собственно институтов представительства этно-конфессионального интереса, то их просто нет: ни традиционных, ни советских, ни западных. Более того, традиционные институты, к сожалению, разрушаются. Попытки унифицировать структуру управления на местах по всей России способны нарушить и без того хрупкий баланс межэтнических отношений в республиках и стать еще одним дестабилизирующим фактором.

Как в этих условиях реализовать диалог, вне которого возникающие противоречия и конфликты, как принято говорить, могут иметь непредсказуемые последствия? Я только не понимаю, почему «непредсказуемые». Можно вполне определенно сказать, чем это кончится. Дестабилизацией, острыми конфликтами. Все это произойдет, если мы не научимся договариваться в политической сфере, снимать те напряженности, которые возникают сегодня практически по всей России.

Это предполагает, конечно, не только конструирование политических механизмов представительства. Это предполагает непосредственные политические и неполитические механизмы выстраивания отношений между различными составными частями нашего сложного общества на региональном уровне и анализ содержания самих конфликтов там, где они возникают.

После этого краткого вступления я хотел бы предоставить слово нашим докладчикам. Нет возражений против такого порядка выступлений? Тогда, Вильям Викторович, Вам слово.

В.В.Смирнов.

«Противодействие этно-конфессиональной вражде в России: взаимодействие государства и гражданского общества».

Мне сразу хотелось бы откликнуться на выступления двух первых ораторов. Я абсолютно согласен с Валерием Заудиновичем Кардановым, что острота проблемы, которая сегодня будет обсуждаться, столь велика, что оставаться в рамках чисто теоретико-консультативных, конечно же, непростительно и недостаточно. Задача политолога, как профессионала, состоит в том, чтобы находить возможность сопрягать концепты теории политики и ряда политических практик. И, конечно же, я благодарен Олегу Федоровичу Шаброву за те концептуальные рамки, которые им предложены.

Уважаемые коллеги, я попытаюсь в своем выступлении именно в таком ракурсе рассмотреть эти острые проблемы. Я хотел бы сфокусировать внимание не столько на анализе причин ситуации, сколько на анализе тех мер, которые пытаются предпринимать различные институты гражданского общества и государства, и попробовать оценить, в какой степени взаимодействие государства и общества вообще существует и, наконец, самое главное, каков вектор такого взаимодействия.

Сначала я, однако, хотел бы напомнить, что в последние годы появилось много чрезвычайно интересных работ, в которых проблемы наций и этносов рассматриваются в историческом, политологическом и этнополитическом ракурсах. Однако между анализом реальности и выработкой конкретной политики существует обычно большая дистанция. У нас есть и научные центры, и исследователи, которые на протяжении уже многих лет пытаются «достучаться» до власти. Слово «достучаться» я говорю намеренно. Потому что, увы, мы все, сидящие здесь, знаем, что в последние годы степень остроты проблемы явно предполагает иной отклик власти на те рекомендации, на те оценки, которые вырабатываются в нашем академическом сообществе. Поскольку я имею отношение к этому диалогу между властью и обществом, то с огорчением должен констатировать, что ситуация здесь если улучшается, то очень медленно.

Теперь о самой ситуации. Давайте себе вспомним, что проблемы расизма, расовой, этнической, религиозной нетерпимости, вражды нарастают стремительно. В последние годы особенно. Я не хочу вас утомлять статистикой. Она хорошо известна. Это явление охватывает едва ли не все регионы России. Практически нет ни одного региона, в котором не были бы зафиксированы хотя бы несколько случаев такого рода акций. Не просто публикаций, не просто каких-то листовок и безответственных, провокационных заявлений, а конкретных, реальных действий. И самое страшное, как вы знаете, то, что они приобретают всё более насильственный, а порой и вооруженный характер.

Лишь только в последние два года наконец-то стал намечаться поворот, замечена реакция власти и правоохранительных органов. Власть осознала, что эксплуатировать эти настроения радикальной расовой нетерпимости, национализма очень опасно. Это джин, которого, когда он выходит из бутылки, потом уже контролировать и тем более обратно загнать мало кому удавалось в истории.

В этой связи я бы хотел сказать, что Кавказ является, может быть, самым ярким и интересным примером этих тенденций. Я не являюсь специалистом по этому региону и надеюсь, что Валерий Заудинович поделится своими исследованиями, наблюдениями и опытом политическим, государственным. Поэтому я этот регион специально не буду рассматривать, а позволю себе посмотреть на обсуждаемую проблему в масштабах страны в целом.

Хочу сказать, что мы, все здесь сидящие, знаем, что политизация этничности – это едва ли не самый маркированный процесс конца 80-х на всем пространстве Советского Союза и в России в том числе. Это сейчас наши либералы говорят, что этнократии возникли в других республиках бывшего Советского Союза, а не в России. А они, чистенькие либералы, этому всячески противились, у них была другая концепция развития. Формально – да. Россия, пожалуй, единственное постсоветское государство, которое официально не провозгласило этничность, национальность и не пыталось построить, создать новую политическую схему на основе чисто этнической.

Но давайте вспомним: именно Россия провозгласила суверенитет. Именно Россия фактически встала на путь русскости, российскости. И она первая провозгласила приоритет закона России над законами СССР. Такой вот удивительный союз либералов и крайних националистов, который мы с вами наблюдали в то время в Советском Союзе и в первое время после него.

Пока эта тема по-настоящему не исследована. И поэтому наши «объективные» и «справедливые» являются лишь частично на самом деле справедливыми, когда критикуют этнократические режимы. Они основаны почти все на этничности, на национальном превосходстве над другими. Это не только страны Балтики, но и Украина, Грузия и так далее.

Говоря так, я хочу напомнить и о том, что эти идеи были сформированы благодаря работам многих русских мыслителей. К примеру, Гумилев. Идеологизаторство этничности он предпочел фактам. Вот в этом парадокс и заключается. Кроме того, давайте признаемся, что отказ от национального и репрессивное, я бы сказал, подавление национального, как показывает история, – это одна из главных причин (хотя далеко не единственная) того, что как только открываются ситуации некой свободы, то это первое, к чему обращаются.

Я также уйду от дискуссии о понятии нации: гражданственной, либеральной и других, государственнической. Ибо сидящие здесь прекрасно знают эти концепции. Я бы отослал всех, кто интересуется, к одной из самых значимых работ по этой теме, вышедших за последние годы. Это работа 1997 года «Национализм в мировой истории» под редакцией Шнирельмана и Тишкова. Те, кто читали, я думаю, согласятся со мной, что это самая фундаментальная работа, которая дает историко-этнографический, философский, политологический анализ и представляет, пожалуй, главные точки зрения, существующие не только в России, но и во всем мире.

Одна из них – попытка всё интерпретировать через имперскость представляется чрезмерно односторонней, перегруженной западничеством, поэтому она немного что объясняет. Мне кажется, что гораздо плодотворнее обратиться к тем, кто работает в других теоретико-методологических направлениях и занимается не только этно-политическими и этно-конфессиональными отношениями. В частности, интересны некоторые современные работы, авторы которых ищут подходы к этим проблемам в рамках конфликтологии. И надо сказать, что преобладающее мнение в нашей научной литературе заключается в том, что национальное государство, которое мыслится как общность одного этноса, одной культуры, не отвечает уже сегодняшним реалиям. И вы знаете, сегодня буквально по пальцам можно пересчитать почти «чистые» государства. Подавляющее число государств сегодня полиэтнично и поликонфессионально. А потому проблема, которую мы сегодня обсуждаем, является универсальной. Напомню, что те процессы, которые развиваются в Западной Европе, всё больше и больше подводит к тому, что мы испытываем в нашей стране. Появляется вопрос об отложенности. На Западе есть даже такое понятие – «отложенные этнические конфликты».

Не надо их соединять с конфликтами конфессиональными, я специально от этого ухожу, поскольку существует много спекуляций по этому поводу. Наблюдается много попыток упрощения проблемы, попыток все свести к конфессиональному, и через это сделать вывод, что все культуры – равны. У части академического сообщества на Западе конфессиональное становится главным объясняющим фактором негативных тенденций.

В этой связи хотелось бы отметить еще одно обстоятельство. Когда в 90-е годы начинало разрабатываться законодательство, касающееся радикализма этнического и религиозного, цель этой деятельности была другая, скорее связанная с борьбой против левого радикализма. Поэтому те, кто был вовлечен в разработку и обсуждение проекта законов о борьбе против фашизма, позднее экстремизма, знали, что формируется инструмент для избирательного использования, выборочного применения против политических противников. Тогда удалось отказаться от специальной статьи, которая бы позволяла наказывать левых экстремистов как фашистов.

Здесь надо оговориться, что в ряде стран, прежде всего в Германии, законы содержат статьи, запрещающие фашистские организации. Но там, в отличие от нас, есть процессуальные механизмы и велика роль гражданского общества, а главное, существует независимое правосудие, позволяющие применять эти запреты очень ограниченно и более или менее оправданно.

Если у власти не произойдет поворот к гражданскому обществу, проблемы будут только нарастать.

О.Ф.Шабров:

Спасибо, Вильям Викторович. У кого есть вопросы?

А.А.Вилков:

Вильям Викторович, многие здесь помнят ленинское положение о двух видах национализма: национализм большой и малой нации. И о приоритетах в борьбе с ними. Как вы считаете, есть ли сегодня какое-то, если не продолжение этого подхода, то какие-то двойные стандарты в отношении к различным видам национализма?

В.В.Смирнов:

Я бы сказал, не двойные. Стандартов, если можно вообще их называть стандартами, у нас огромное количество. Власть же демонстрирует «шараханье», реагирует избирательно и произвольно.

В.З.Карданов:

Вильям Викторович, стандарт сам по себе подразумевает набор каких-то обязательных условий. С учетом этого, мне представляется, можно говорить о бесстандартности вообще.

В.В.Смирнов:

Абсолютно с Вами согласен. Просто поразительно, насколько власть закрывает глаза и начинает делать вид, что она не видит этого чудовищного положения: с одной стороны – «белые пятна», а с другой стороны – множество стандартов, которые друг друга отрицают.. Хаос – это самое точное слово. Правовой и политической среды.

Т.З.Тенов:

Вы говорили об эксплуатации этнических настроений масс. На самом деле, следует полагать, что делалось это с целью какой-то консолидации общества, поднятия национального духа. Это была попытка заставить общественные механизмы работать.

Но сейчас мы пришли к той ситуации (вы ее достаточно четко описали), когда джин из бутылки выпущен, а механизмов управления этим джином практически нет. Да и власть не пытается их найти. При условии возможности прямо воздействовать на властные структуры как бы Вы описали дальнейшее развитие ситуации? С помощью каких механизмов можно было бы эту повышенную этническую напряженность направить в позитивное русло?

В.В.Смирнов:

Спасибо. Очень интересный вопрос. Конечно, мобилизация этничности произошла не только вследствие этого фактора. Но давайте напомним, что она объяснялась и резким сокращением возможности ресурсного обеспечения населения, нарастающей бедностью, делением собственности и целым рядом других факторов, которые объясняют мобилизацию этничности, в том числе и в России.

Я бы сказал, что без консолидации элит проблему эту не удастся решить. Это первое.

Второе – гражданское общество. Складывается впечатление, что созданные структуры гражданского общества (Общественная палата и пр.) не редко служат скорее инструментами контроля гражданского общества и (как бы мягче сказать) воздействия на общественное мнение, чем каналами влияния общественного мнения на власть и тем более его участия в принятии решений.

Третье. Очень важно, чтобы тот опыт, который накапливается и уже накоплен во многих регионах, опыт позитивный, я подчеркиваю, стал бы достоянием общества. У нас нет площадки для свободного обсуждения. Средства массовой информации с удовольствием тиражируют то, что задается «сверху». Но вы почти не найдете публикаций в средствах массовой информации, где бы серьезно и вдумчиво обсуждался опыт решения этих проблем.

И последнее. Эту задачу, конечно же, нельзя решить без привлечения образовательных ресурсов. А в наших программах (образовательных, в исследовательских) ей не уделяется внимание. Вот Яков Андреевич лучше знает статистику: сколько диссертаций на эту тему было защищено?

Я.А.Пляйс:

На самом деле, практически ни одной.

В.В.Смирнов:

Проблема уже активно заявила о себе, а наше политологическое сообщество отреагировать на нее пока не смогло. Масса диссертаций на эту тему защищена за рубежом! У нас практически их нет. Есть центры, которые этим занимаются, но диссертаций фактически ни одной. В данной ситуации должно принципиально измениться и само наше академическое сообщество.

А где уважаемая власть, которая должна быть заинтересована в таких исследованиях? Где власть, которая выделяет средства, создает кафедры, дает гранты, поощряет исследования, финансирует публикации?

О.Ф.Шабров:

Спасибо, Вильям Викторович. Не так давно Минрегионразвития Российской Федерации выставило на конкурс несколько лотов по исследованию межэтнических отношений, в том числе в Кабардино-Балкарии. Московское областное правительство готовит конкурс на исследование межэтнических отношений в Московской области. То есть руководители государства начинают проблему осознавать. Ситуация начинает меняться. Другое дело, что, как у нас принято в России, она будет меняться не совсем так, как хотелось бы.

Есть еще вопросы или можно второму докладчику слово предоставить? Спасибо.

Яков Андреевич, Вам слово.

Я.А.Пляйс.

«Политическая организация регионов в контексте новой цивилизационной парадигмы власти для России».

Уважаемые коллеги, я хотел бы, прежде всего, сказать, что тема конференции действительно актуальна. Наверное, она будет началом какого-то большого и важного проекта. И здесь уже было сказано – от нас ждут даже большего, чем мы предполагаем.

Что же касается темы моего доклада, то я достаточно много размышлял на этот счет. Я кое-что даже писал об этом. Но ни разу по этой теме не выступал. Я (ни много, ни мало) должен представить эту новую цивилизационную парадигму власти. Попробую это сделать.

На мой взгляд, в нашей тысячелетней истории было 5 цивилизационных сдвигов, и они фундаментально воздействовали на власть, на всё общество и имели далеко идущие последствия и для государства, и для общества. Они фундаментально меняли все основы жизни.

Первый цивилизационный сдвиг – конец X – начало XI века. Сдвиг, который продолжался достаточно долго, потому что православие прививалось не просто. Академик Борис Александрович Рыбаков говорил, что это более сотни лет. Это был цивилизационный сдвиг от язычества к православию.

Следующий сдвиг произошел, когда образовалось централизованное государство. Это конец XV -XVI век (Иван III, Василий, Иван IV и так далее). Снова фундаментальные перемены. Идем дальше.

Петр. Новый цивилизационный сдвиг уже с разворотом на Европу. Тоже колоссальное воздействие на всё. Тут я обращаю ваше внимание на то, что и следующий, большевистский сдвиг, как это ни удивительно, шел в том же русле – в русле повышения концентрации власти и, соответственно, централизованного воздействия на общество. То есть мы шли от одной вершины к другой, я повторяю, именно в смысле концентрации власти и усиления этой самой вертикали власти. И, прежде всего, исполнительной власти, которая фактически манипулировала всегда законодательной властью, или точнее, ее зачатками (боярскими думами, земскими соборами, потом Государственной думой и дальше).

И вот пятый сдвиг – 1990-ый год прошлого века. Что это за сдвиг? И что из этого вытекает для власти и для всего устройства общественного, государственного? Мы видим, что этот сдвиг имеет одну очень важную особенность. Она состоит, прежде всего, в том, что он происходит в эпоху глобализации и в эпоху новой и, наверное, самой мощной волны демократизации, глобальной волны. Если и раньше, начиная с Петра, а может быть еще и с XV – XVI вв, внешние факторы имели значительное воздействие на внутреннюю жизнь, то сейчас они имеют просто фундаментальное воздействие. Вот в чем заключается особенность. Хотим мы того или не хотим, существуют и очень серьезные причины переосмыслить, как должна вести себя в такой ситуации власть.

И тут мы наталкиваемся на несколько фундаментальных противоречий. Одно из них состоит в том, что власть всё время концентрировалась, становилась более централизованной. А сейчас надо изменить эту структуру, перевернуть эту вертикаль, начать строить снизу вверх. Для этого нужна другая политическая культура населения. Требуется переосмыслить взаимоотношения общества и власти. Нужно дать больше возможности людям. А они должны быть готовы к этому.

Из этого вытекает, что нас ожидает процесс длительный и очень болезненный, как для власти, так и для общества. Но если мы решим, что иного пути нет, мы должны встать на эту дорогу и последовательно идти вперед.

Наши попытки в начале 90-х годов пойти по этому пути привели к тому, что центробежные тенденции резко усилились, что заставило власть повернуться в сторону привычного исторического опыта – к централизации, чтобы не допустить развала страны, усилить контроль, решать экономические, социальные проблемы. Эти проблемы заслонили необходимость теоретического, а потом практического переосмысления того, какой должна быть новая парадигма власти и что нужно делать.

И мы видели, что последние годы были годами возврата именно на путь централизации, усиления президентской вертикали власти, усиления административного ресурса. И мы говорили, что всё это оправдано нынешней исторической ситуацией. Практические проблемы заслонили перспективу. А власть обязана ее видеть, чтобы не совершить стратегическую ошибку. Ведь в 1917-году мы уже это пережили. Я имею в виду октябрь или даже февраль 1917 года. Это был конкретный результат того, что власти (в частности и Александр III, и Николай II) не видели перспективы, не замечали, как общество меняется. Мы это опять пережили в 1991 году. Где гарантия того, что мы это не переживем снова?

Реплика:

Еще раз переживем.

Я.А.Пляйс:

Переживем. Но в каком качестве? С какими последствиями?

С этих позиций я смотрю и на проблему федерализма. Каким он должен быть сейчас? Как должны строиться отношения между центром и регионами?

В конце 1990 годов закончился процесс, когда регионам давали столько суверенитета, «сколько можете проглотить». Тогда шел процесс договорных отношений, тогда развивалась асимметричная федерация, и это противоречило даже нашей конституции.

Сейчас что мы видим? Начиная с июня прошлого года, когда был подписан новый договор с Татарстаном, и затем с января 2008 года, когда Министр Козак заявил, что нужно по-новому строить отношения между регионами и центром, нужно создать 7-10 экономических зон к концу года, предполагалось разработать проекты объединения экономик субъектов федерации в результате сравнения территорий по общим преимуществам (как было сказано). То есть речь идет о намерении поделить страну на 7-10 суперсубъектов, макрорегионов, которые имеют общие экономические признаки, поэтому можно выстраивать свою специфическую политику, в том числе строить долгосрочные прогнозы развития регионов.

А Министерство экономического развития РФ решило внедрить в России новый подход к управлению республиками, краями и областями: взять курс на выравнивание их экономик и перераспределение полномочий сверху вниз. И есть ощущение, что власть чувствует, что надо как-то менять ситуацию и подходы, менять алгоритмы, менять парадигму управления. Так вот, Концепция совершенствования региональной политики, которую представило Министерство, нацелена на сокращение различий между экономиками регионов.

По объему ВВП на душу населения в 2004 году они отличались в 73 раза. В 2006 году (2 года прошло) – в 117 раз. Представляете? В 117 раз! Вот как можно выровнять экономику субъектов в этой ситуации? Будет продолжена децентрализация полномочий от центра к регионам, и одновременно сократится количество территориальных органов, федеральных министерств и ведомств. При этом акцентируют координирующую, управляющую, контрольную роль Полномочных Представителей Президента Российской Федерации. И вновь противоречие: с одной стороны – опыт и концентрация, четкая вертикаль, а с другой – децентрализация.

Тут есть еще один нюанс. Это историческая миссия России, международная миссия России. Да, Россия должна быть великим государством, соответственно, достаточно централизованным. Как обеспечить эту централизацию, выполнить эту миссию в условиях децентрализации?

Мы должны, в конце концов, проанализировать все это и прийти к какому-то знаменателю. На мой взгляд, он все-таки будет совпадать с общемировыми тенденциями децентрализации власти.

О.Ф.Шабров:

Спасибо, Яков Андреевич. Пожалуйста, вопросы.

В.Н.Рябцев:

Уважаемый, Яков Андреевич, если позволите, 2 вопроса и одну реплику.

Первый вопрос. Кого Вы имеете в виду, когда говорите «власть»: бюрократию, которая плодится стремительными темпами, или политический класс, или то и другое вместе? Второй вопрос заключается в том, как менять эту власть, учитывая, что в столичном сегменте она в значительной степени вписана в известные сети, связи, структуры, в мировую элиту?

Приведу два примера. В 2004 году ваш покорный слуга участвовал в федеральной комиссии по Северному Кавказу. Мы работали 3 месяца с первыми лицами и их помощниками. Нас даже от работы освободили. Мы надеялись, что вот будет доклад: он готовился Д.Н.Козаком для В.В.Путина. А результат нулевой.

Сейчас мы готовим третий том атласа рисков по югу России и Северному Кавказу. Я готовлю сейчас карту по Сочи. Обратите внимание, С.М.Вайншток, наверное, не самый плохой менеджер, если его бросили с ключевого участка на Сочи. Где сейчас С.М.Вайншток?

Острова искусственные около Большого Сочи. Никто не просчитал риски. А кому будут принадлежать эти острова? Там миллион юридических вопросов возникает. Выкуп земли – безумные цены, безумные деньги. Я спрашиваю, а как влиять на такую власть? Где общественное мнение? Где фактор NGO[1]? Почему Ткачев в тандеме с мэром Сочи? В самом факте, наверное, ничего плохого. Но как влиять на такую власть? А ведь это колоссальная нагрузка на бюджет.

Я.А.Пляйс:

Я понимаю, что это очень важный вопрос – кадры, которые находятся во власти. Конечно, это, прежде всего, бюрократия. Но когда бюрократы превращаются в вещь в себе и для себя, тогда сами понимаете, что происходит.

А.А.Вилков:

В ходе вашего выступления я услышал, что социально-политические модернизационные изменения должны идти снизу. А готовы ли россияне к этим изменениям? Конкретный пример. У нас выборы в местное самоуправление на самом нижнем уровне упираются в проблему: нет желающих. Вообще нет. Зачастую по разнарядке назначают партии, кто должен выдвигать кандидатуру и идти на выборы на уровне муниципальных образований.

Я.А.Пляйс:

Когда человек отлучен от собственности и таким образом, в значительной мере, от власти, ему, как говорится, всё остальное «до фени». Никак вы его не вовлечете в процесс. А вот когда он почувствует интерес, когда он почувствует, что если он не будет участвовать, то проиграет, он проявит интерес и к самоуправлению. Если пирамиду снова перевернули и сказали, что у нас есть традиции, то человек понял – за него все решат. Надо менять всю систему отношений к собственности и, соответственно, к власти.

Вопрос:

Вы сейчас употребили терминологию, которую употребляла власть, говоря о мощнейшей волне демократизации в период 1990-х годов. У меня вопрос к вам как к политологу. Можно ли с точки зрения политолога назвать это «мощной волной демократизации» или она ближе к другому определению?

Я.А.Пляйс:

Скорее она была псевдо. Это была скорее вольница, разинская или пугачевская вольница.

М.А.Омаров:

По поводу цивилизационных сдвигов. Конец 60-х годов в Америке: есть автобусы для белых и автобусы для черных. И сейчас – фактор Обамы. Считаете ли вы, что в Америке произошел цивилизационный сдвиг?

Я.А.Пляйс:

Я думаю, что цивилизационного сдвига там нет. Но он вполне возможен. И американцы уже давно, кстати, начали прогнозировать его. Потому что наступление юга, особенно латиноамериканцев, ведет к превращению некоторых штатов фактически в особые анклавы.

Не бывает идеальной демократии. Но есть разный уровень развития демократии. В более развитой – есть механизмы, которые отслеживают изменения в обществе и реагируют на них. Если механизм достаточно демократичен, он допустит Обаму к посту президента, чтобы сохранилась стабильность, чтобы сохранилась политическая система. Неважно, какой будет президент, белый или черный, зеленый. Важно, что есть механизмы, позволяющие обществу и власти реагировать и принимать адекватные решения. Это очень сложно сделать. Но если вы этого не сделаете, безусловно, потерпите поражение. У нас таких механизмов, к сожалению, нет.

О.Ф.Шабров:

Давайте перейдем к следующему докладу. Александр Васильевич Понеделков, пожалуйста, вам слово.

А.В.Понеделков[2].

«Элиты в многосоставном обществе (российский опыт)».

Актуализация проблемы многосоставного общества в начале XXI века обусловлена интенсификацией социально-политических и социально-экономических процессов как на глобальном, так и на региональном уровнях.

Однако внешне одинаковые проявления многосоставности и ее демократических проекций имеют разные истоки. В развитых странах Европы и США эти процессы связаны с тем, что они стали реальными точками роста глобализации. Сюда втягиваются дополнительные источники трудовых ресурсов, формируются новые диаспоральные группы и общности, которые ныне не растворяются в гомогенном коренном населении и не смешиваются с ним. В прежний исторический период становления и стабилизации индустриальных обществ главной тенденцией была гомогенизация на гражданских принципах, формирование и утверждение классической конкурентной демократии. Ныне и западное общество гетерогенизируется в условиях глобализаций, актуальной становится проблема новых форм демократии, прежде всего тех, о которых говорил Лейпхарт.

В современной России, как и на всем пространстве бывшего СССР, ситуация иная. Здесь в течение последних 20 лет шел процесс локальной гомогенизации по этноконфессиональному признаку, формирование этносоциальных субъектов. К настоящему времени процесс этот в основном завершен, и актуализируются другие проблемы. На Юге ощущается потребность в квалифицированных трудовых ресурсах, поддерживающих формирование индустриального и постиндустриального укладов. Ранее эти ресурсы, в основном русские, были вытеснены из республик. На Севере заметна потребность во вспомогательных рабочих ресурсах, поддерживающих строительство, торговлю, традиционные уклады. Здесь эта тенденция в целом совпадает с западной постмодернизацией.

Вместе с тем, и в северном, и в южном анклавах в основном завершены процессы приватизации и утверждения начал рыночной экономики и функционирования правящих элит. Здесь одинаково актуальна проблема сохранения собственности и власти в руках правящего класса на легитимных условиях.

Особо нужно остановиться на подходах к пониманию «многосоставных обществ», поскольку для современной России актуальна многопараметрическая трактовка «многосоставности».

Традиционный подход исходит из политических и политико-культурных оснований «многосоставности», связанных с формированием демократической культуры в гетерогенных в политико-культурном отношении сообществах.

В то же время в России актуализирован подход, связанный с экономической многоукладностью. Разрушение прежней социально-экономической системы привело к:

а)      традиционализации, восстановлению мелкоукладной экономики, ремесленного и ручного труда;

б)     сохранению, хотя и существенно сократившегося, индустриального уклада, образующего основы топливно-энергетической и сырьевой экономики;

в)     формированию постиндустриального уклада.

На территории России в разных ее регионах данные уклады компонуются в разных пропорциях. Требуются разные формы политической организации, ориентированные как на гражданско-демократические, так и традиционные ценности. Поэтому и процесс формирования общеполитической культуры носит осложненный характер. Востребованными оказываются и институты демократии, и институты авторитаризма. В целом складывающаяся композиция политических культур закрепляется в институтах, которые обозначаются термином «демократический элитизм».

Нужно подчеркнуть, что российские поиски в области более адекватных современным политическим процессам форм демократии не выпадают из общемировых тенденций. Они вполне укладываются в постепенно набирающую вес тенденцию утверждения в качестве доминирующей формы современной демократии «демократического элитизма». Еще Шумпетер предложил модернизировать понятие демократии, не отождествляя его с народоправием. Поэтому вместо трактовки демократии как «правления народа» он предложил, на его взгляд, более адекватную формулу – «правительство, одобряемое народом». В настоящее время именно этот подход стал довольно популярным в мировой политической практике, что позволило классику современной западной политической элитологии Хигли заявить, что вертикальное или элитное измерение крепнет... Можно ожидать, что в последующие годы элиты в демократиях усвоят более осознанную элитистскую систему взглядов.

В таком контексте меры, предпринимаемые современными российскими элитами в рамках политической и административной реформ, есть не что иное, как попытки сформировать версию российского «демократического элитизма». Весь вопрос только в том, на базе каких доминирующих элитных групп осуществляется такой проект. Не исключены и варианты, связанные с этнократией, тем более что они уже апробированы во многих бывших союзных республиках СССР.

На наш взгляд, доминирующей моделью современного российского «демократического элитизма» выступает симбиоз бюрократии и силовых ведомств, что дает вполне обоснованные мотивы называть ту форму демократии, которая формируется ныне в России, бюрократической демократией.

К сказанному об основных смыслах «многосоставности» следует добавить, что применительно к обществам переходного типа можно говорить о значимости многосоставности и в социально-структурном аспекте. Образуются устойчивые социальные анклавы, концентрирующие «бедных», «средних» и «богатых». При этом механизмы вертикальной мобильности не компенсируют действие механизмов укоренения в рамках этих анклавов. И общество в итоге приобретает квазикастовый характер. В этом плане можно говорить об элитократии, которая концентрирует в своих руках основной потенциал собственности и власти.

Применительно к югу России можно говорить о том, что в «русскоязычных» краях и областях элиты консолидируются на лидерско-командной основе. В республиках Северного Кавказа доминируют этнократические элиты, формирующиеся на основе ведущих этносов, этнических групп, этнических кланов.

Основными формами взаимодействия авторитарных и этнократических элит в рамках их сообществ выступают модели «патронажа», «конкуренции», «партнерства», «подавления». Для классических форм демократического элитизма доминирующей моделью взаимодействия выступает модель «конкуренции» в рамках правового поля. Для юга России более характерна модель «патронажа». При этом достаточно четко осознается «цена вопроса». Условия конституирования модели «конкуренции», ведущей к утверждению лейпхартовской демократии в многосоставном обществе в принципе обозначены (большая коалиция, автономия сегментов, пропорциональность и право вето, а также девять «вторичных» условий). Однако мы пока еще далеки от их осуществления.

Вопрос же о поисках более адекватных моделей демократии для многосоставных обществ даже не ставится. Между тем, опыт реализации идентитарной модели демократии, накопленный рядом государств (Япония, Китай, Вьетнам, СССР), показывает, что такой поиск имеет все шансы на успех. Вопрос лишь в том, что западная цивилизация с ее стандартами конкурентной демократии отрицает и значимость моделей идентитарной демократии, и даже право называть такую модель демократией.

Вместе с тем, как показал опыт переходных государств, начала конкурентной демократии мало пригодны для многосоставных обществ. Их использование приводит либо к дестабилизации и постоянным конфликтам, либо к распространению общественной аномии. Да и поиски Лейпхарта объективно приводят все же к различным вариантам идентитарной демократии как наиболее адекватным для многосоставных обществ.

О.Ф.Шабров:

Спасибо. Вопросы. У Вас, Валерий Иванович?

В.И.Коваленко:

Один из известных политологов спросил: «Ну что мы боимся слова «манипулирование»«? Оно есть, и мы должны этот факт признать. Но вот, Александр Васильевич, с массами что делать? Оставляете ли Вы место для собственно демократии в нашем обществе?

А.В.Понеделков:

Оставляю, конечно. Но найти этот симбиоз очень сложно. Когда разрушали прежнее государство, все выступали против чего? Против привилегий, да? Какой получили финал? Одновременно они все выступали и против уравниловки. Где истина?

Я, конечно, солидарен с тем, что демократия должна быть. Но мы находимся в государстве, традиционно уже привыкшем к другим методам. Где дольше всего сохранились парткомы? На Кавказе. Потому что люди здесь привыкли к авторитарным методам (авторитет старших, иерархия).

О.Ф.Шабров:

Давайте продолжим. Александр Алексеевич Вилков, Ваш доклад.

А.А.Вилков.

«Миграционные процессы и проблема

толерантности в современной России».

Основная тема, которой я хотел посвятить свое выступление – это этно-конфессиональное состояние Саратовской области и те проблемы, которые возникают во взаимоотношениях этно-конфессиональных групп друг с другом и с различными властными структурами в контексте миграционных процессов последних десятилетий.

Миграционные процессы в России представляют собой сложнейший феномен, имеющий различные системы координат для анализа. С одной стороны, они вписаны в контекст изменений мировой геополитической ситуации. В этом случае они представляют собой отражение тех общемировых тенденций, которые проявляются в результате процессов глобализации во многих западных странах. С другой стороны, специфика России заключается в том, что миграционные процессы представляют собой отражение радикальных изменений на территории бывших советских республик. В данном ракурсе они вписаны в исторический контекст длительного совместного проживания советских народов в рамках единого государства. Кроме того, миграционные процессы тесно связаны с демографической ситуацией в России, с неравномерностью распределения трудоспособного населения, с экономической потребностью многих регионов в рабочей силе. Наконец, миграционные процессы накладываются на этно-конфессиональную структуру российского общества, усиливая имеющиеся зоны напряженности и порождая новые очаги конфликтных отношений.

Особое значение в этой связи приобретает проблема формирования толерантных отношений между различными социальными группами, представителями российских этносов и конфессий. Степень толерантности данных отношений определяет не только уровень стабильности политической системы и отдельных сфер жизни общества, но и саму жизнеспособность и перспективы развития сложно-составного российского социума.

Саратовская область представляет собой определенный слепок Российской Федерации по своей этнической структуре. На сегодняшний день в Саратовской области проживают представители 134 различных национальностей. По переписи 1989 года было всего лишь 111. Значит, представители 23 национальностей переехали в область в течение последнего десятилетия. Каждая из национальностей имеет свои традиции и обычаи, культурные особенности, специфику хозяйственной деятельности и образа жизни, особую социально-профессиональную структуру. Среди причин усложнения этнического состава области можно назвать не только последствия миграционных процессов, но и процессы реидентификации представителей редких этнических групп, либо имеющих свои подвиды (например, мордва-эрзя и мордва-мокша, марийцы нагорные и луговые, кряшены).

В десятку крупнейших по численности национальностей области входят: русские – 86%; казахи – 2,9%; украинцы – 2,5%; татары – 2,2%; армяне – 0,9%; мордва – 0,6%; азербайджанцы – 0,6%; чуваши -0,6%; белорусы – 0,5%; немцы – 0,5%. На долю всех остальных приходится всего 2,7%. Причем в десятку крупнейших этнических групп входят те, кто претендует на статус коренного населения.

В 90-е годы, когда «борьба всех против всех» была достаточно острая, русским пришлось также обосновывать свой статус автохтонного населения. Причем, могу сказать, что саратовские археологи нашли подтверждение, что в то время, когда на территории области была всем известная Волжская Булгария, здесь уже существовали славянские поселения. Причем они соседствовали с булгарскими, нормально взаимодействовали, торговали, обменивались и так далее. То есть уже в те времена был многоплеменной состав населения.

Казахи, естественно, претендуют на то, что являются тоже коренным населением. Они издавна кочевали в Заволжье. И стабильные пути их перемещения сегодня используются как идентификатор автохтонности населения, уже столетия проживающего на этой территории. Башкиры тоже представлены в области как коренное население. Мордва, чуваши – у них тоже история проживания в Саратовской области насчитывает как минимум столетия.

Наибольший интерес, с политической точки зрения, представляют немцы Поволжья. Гуляй-поле, которое было в Заволжье на территории Саратовской области до XVIII века, представляло собой малонаселенную территорию. И Екатерина Великая решила политически, экономически и социально закрепить территорию за Россией, пригласив для заселения немцев Поволжья. С тех пор они внесли существенный вклад в освоение Саратовского края. После 1917 г. для активизации мировых революционных процессов (в Германии, прежде всего) для них была оформлена автономия. В 1941 г. Республика Немцев Поволжья была ликвидирована. Дальнейшая судьба российских немцев сложилась трагически. По сей день существует много нерешенных проблем.

Соответственно, в области имеет место и достаточно большая пестрота конфессиональных отношений. Ясно, что представлено православие, причем в разных его видах. Имеется достаточно большой процент старообрядцев по той причине, что сразу после раскола, после гонений на старообрядцев, многие бежали именно в Заволжье. В районе Пугачева есть поселения, где уже три с лишним столетия староверы сохраняли свои особые обряды, традиции и продолжают их хранить сегодня. Ясно, что представлен и ислам (среди населения области почти 7% составляют именно граждане этой конфессии, и это – шестое место среди регионов ПФО).

Необходимо подчеркнуть, что структура этнического состава Саратовской области очень подвижна и определяется различными факторами. В результате миграции, например, заметно возросла доля азербайджанцев в национальном составе области. Есть в регионе и национальности, численность которых за последние десятилетия существенно сократилась. Например, немцы, занимающие прежде восьмое место по численности, теперь занимают десятую позицию. Наиболее заметное снижение численности отдельных народов произошло также по таким национальностям, как украинцы, белорусы, литовцы, финны, латыши и эстонцы.

Какие проблемы политического характера отмечаются во взаимоотношениях различных этносов? Одна из первых проблем обозначилась еще в период «перестройки», когда попытались этнические интересы реализовать через сферу политики путём восстановления Республики Немцев Поволжья. С 1989 года в области началась очень активная политическая борьба, связанная именно с этим вопросом. Идея восстановления автономии была поддержана многими демократическими движениями, но в то же время встретила и сильное сопротивление. В это противостояние было втянуто и местное население. Логика рассуждений противников была следующей: «возвращение немцев из Казахстана мы принимаем, но не хотим, чтобы возникала еще одна конфликтная зона административно-политических отношений». В это время было уже видно, что происходит на территории СССР, какие очаги конфликтности назревают во многих автономиях СССР и на территории Российской Федерации.

Закончилась борьба тем, что, начиная с 1992 года, идея восстановления немецкой государственности на Волге стала отходить на задний план. Реализовывать же стали идею культурно-национальной автономии. И после принятия закона «О культурно-национальной автономии» в 1996 году основной вектор политической борьбы был направлен на реализацию именно этого проекта.

Здесь сыграло свою роль еще одно обстоятельство. Суть его в том, что поток немецких переселенцев из Казахстана и Сибири был перенаправлен не на территорию бывшей Республики немцев Поволжья, где они проживали до выселения в 1941 году, а напрямую в Германию. И сегодня, как я уже отмечал, переселенного немецкого населения в Саратовской области не так уж и много. Тем не менее, несколько поселков в Саратовской области немцы успели построить. Там есть свои школы, преподавание на немецком языке. Решены многие вопросы защиты интересов немцев Поволжья и на уровне местного самоуправления. Сегодня идея создания Республики немцев Поволжья ушла в историю, и эту тему уже никто не поднимает.

Вторая зона перманентных конфликтных ситуаций в отношении миграционных процессов связана с установлением рыночных отношений. Многие этнические группы, которые переселялись в постсоветский период, организовывали свои коммерческие этноструктуры. Прежде всего, в сфере торговли, в сфере услуг. При этом они часто вступали в союз с криминальными группами, устанавливая контроль за такими традиционно криминальными сферами как торговля наркотиками, паленой водкой, а зачастую и организация проституции. Как многие помнят, губернатор Аяцков озвучивал идею поставить именно это под особый контроль государства. Однако до сих пор происходит перманентный передел сфер влияния различных криминальных групп, действующих, в том числе, и на этнической основе.

Понятно, что установление криминальных порядков в наиболее прибыльных сферах в отдельных районах не вызывает восторга у местного населения. Например, повсеместно сложилась ситуация, когда перекупщики под защитой криминальных структур не разрешали продажу на рынках местному населению. Естественно, это вызывало неприязнь. И зрела определенная конфликтная ситуация, которая в некоторых случаях выплескивалась в достаточно открытое противостояние (столкновение на рынках в форме массовых драк и так далее). Политический потенциал данных конфликтных проявлений был очень велик. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что на выборах в Государственную думу в декабре 1993 года в одном из четырех округов по Саратовской области победу одержали не местные кандидаты, а Николай Лысенко из Петербурга с националистическими лозунгами «Долой кавказскую мафию из России».

В сельской местности миграционные процессы повлияли на то, что в некоторых районах отдельные этнические группы стали контролировать не только экономическую, но и административную ситуацию. Например, в Балтайском районе при поддержке одного из министров областного правительства армянской национальности были скуплены разоряющиеся колхозы. В результате армянская диаспора стала контролировать почти половину района. Без контроля остались только те колхозы, где местные автохтонные этнические группы тоже консолидировано противодействовали этому (прежде всего, села с преобладанием татарского населения). То есть возникла конфликтная зона не только между русским населением района и мигрантами, но и между другими этническими группами.

На этой почве получал широчайшее распространение бытовой национализм. Здесь в качестве повода для различных вспышек, социальных конфликтов могли быть самые обычные ситуации, которые в нормальных условиях никоим образом не вызвали бы никакой серьезной реакции. Было несколько случаев, когда дело доходило не только до массовых межэтнических драк, но и до убийств (чаще всего представителей местного автохтонного населения). После этого начался социальный взрыв против новопоселенцев. Последним примером тому стали недавние события в Красноармейске, одном из районных центров. Тогда среагировали быстро и при поддержке национально-культурных объединений сумели реализовать посредническую миссию, погасив конфликт быстро и без серьезных последствий.

О причинах я говорить подробно не буду. Они достаточно очевидны и повторяют общероссийскую ситуацию. Прежде всего здесь играет роль плачевное экономическое и социальное положение большинства населения. Когда общество стабильно, когда экономика стабильна, тогда нет и жесткой конкуренции, доходящей до открытого противостояния. В современной России одной из ключевых причин межэтнических конфликтных отношений выступает тот фактор, что некоторые этнические группы контролируют ресурсы, необходимые для социального воспроизводства других групп, для того, чтобы просто выживать и существовать в рыночных условиях.

Этнические группы представлены у нас и в общественно-политическом секторе. Всего сейчас в Саратовской области 67 постоянно действующих национально-культурных объединений. Наиболее крупные этнические группы имеют несколько организаций. Например, казахская диаспора имеет несколько таких ассоциаций. Еврейская диаспора представлена Областным еврейским обществом культуры и имеет еще несколько общественных организаций. Курдская община представлена в Общественной палате и является одной из самых динамичных структур, которая по всем вопросам всегда выступает очень активно. У башкир действует Саратовская региональная общественная организация. Российские немцы также имеют национально-культурную автономию.

Казалось бы, главное для данных организаций – это информирование властных структур о тех проблемах, которые есть у конкретной этнической группы для того, чтобы были приняты какие-то действия, программы, отражающие их интересы в конкретных местах проживания. На самом же деле идет борьба за то, чтобы из бюджета области на нужды самой общественной структуры было выделено как можно больше денег. По этому поводу нередко идут споры, конкуренция между организациями, претендующими на представительство интересов одной и той же этнической группы. Иначе говоря, этническая элита сама имеет собственные экономические интересы в рамках этих структур.

При Дмитрии Федоровиче Аяцкове эти организации входили в Общественную палату при Губернаторе. С ними, по сути дела, заключались негласные, латентные договора: «Если ваше этническое сообщество поддержит меня на выборах, то вы получите такую-то сумму и бюджет для нужд вашей организации». Ясно, что, к сожалению, львиную долю средств получают те, кто эти деньги распределяет, т.е. руководство. А Общественная палата использовала эту пирамиду общественных организаций для того, чтобы воздействовать на этнические электоральные сегменты на выборах. И не нужно было даже манипулирование использовать: «работал» авторитет лидеров, способных воздействовать на свою этническую группу.

В заключение хотел бы остановиться на одной из причин межэтнических конфликтных отношений. Она коренится в том, что значительная часть лидеров этнических групп рассматривает конфликтные отношения сквозь призму «национализма» большой нации. Русские якобы захватили власть и должны поделиться. По их мнению, принимающая сторона должна учитывать, прежде всего, интересы тех групп, которые вынуждены были переехать в силу различных обстоятельств. Нередки ситуации, когда национализм выражается не только в неприязненном отношении к представителям каких-то этнических групп, но и в том, что эта малая этническая группа, консолидировано отстаивающая свои интересы, зачастую противопоставляет их интересам местного, коренного населения. При этом не учитываются традиции, культура «принимающей» стороны. Если мы, воспитывая толерантность, уважение к традициям другой нации, другой религии, другой этнической группы, не встретим, в свою очередь, соответствующего воспитания, уважения к традициям тех людей, которые давно живут на этой земле, которые принимают эти этнические группы, то, наверное, проблема останется нерешенной еще на многие-многие годы.

Заканчивая, хочу сказать, что, на мой взгляд, проблема, которую мы сейчас обсуждаем, не просто одна из важнейших, а проблема самая важная. От ее решения зависит будущее России. Спасибо за внимание.

О.Ф.Шабров:

Спасибо. Вопросы?

Вопрос:

Скажите, уважаемый Александр Алексеевич, есть ли помимо вашего регионального «Совета Федерации» какая-то институция при администрации, которая работает с этно-конфессиональными объединениями?

А.А.Вилков:

Было Министерство по делам национальностей в свое время. Потом, к сожалению, его закрыли. Работает постоянно Комитет по связям с общественностью, где есть сектор, который отвечает за работу с представителями этнических общественных организаций. Это институализированный канал для получения информации, необходимо знать, чем живет и дышит каждая этническая группа.

Вопрос:

Вы привели пример Красноармейска. Выполнением посреднической миссии занимается профессиональная команда конфликтологов? Вахтовым методом выезжает?

А.А.Вилков:

В данном случае областное правительство, наверное, напугалось политической реакции Москвы в отношении руководства республики Карелия после трагических событий в Кондопоге. В результате быстро подняли все силы, причем не только МВД, представителей власти, но и представителей общественных структур тех этнических групп, которые были участниками конфликта в Красноармейске. Они выехали, созвали Совет старейшин, обсудили на месте, сразу нашли виновных. И буквально за 2-3 дня накал страстей уняли. Хотя, еще раз говорю, холодок остался. Потому что осталась нерешенная проблема – проблема контроля над рынком, да и другие социально-экономические проблемы.

Вопрос:

Вы сказали, что национально-культурная автономия является одним из интересных, перспективных институтов. Вы не могли бы выйти за пределы Саратовской области, чтобы попытаться оценить эффективность регионального опыта решения этнических проблем.

 

 

 

А.А.Вилков:

Глубокого сравнительного анализа я не проводил. Я неплохо знаю ситуацию в Башкирии. Она вообще уникальна. По переписи 2002 года большинство продолжало оставаться за русскими. Татары были на 2-ом месте, башкиры – на 3-ем. Но руководящие посты (по крайней мере, значительную их часть) во властных структурах занимают башкиры. Так вот, там национально-культурная автономия, на мой взгляд, имеет меньше возможностей, чем в Саратовской области. Они меньше получают из бюджета. Зато у них больше возможностей получать поддержку из коммерческих организаций.

У нас спонсоры очень слабы по той простой причине, что область в экономическом отношении отстает от многих других.

Я.А.Пляйс:

Как вы считаете, саратовский опыт межэтнической толерантности может быть применим, допустим, на Северном Кавказе? Или он в каждой губернии, в каждой республике свой?

А.А.Вилков:

Думаю, есть полезный для всех опыт. Например, на общегубернском уровне проводятся некоторые этно-конфессиональные праздники, например, Сабантуй. В Саратове это уже не чисто татарский праздник. Это праздник, в который вовлекают всех желающих, независимо от национальности. Причем, с помощью средств массовой информации о его проведении стараются проинформировать всю область, представителей всех этнических групп. Всё руководство в обязательном порядке присутствует на Сабантуе, участвует в традиционных праздничных мероприятиях. В том числе и мешками дерутся на бревне.

А.В.Понеделков:

А у вас и на Соколовой горе мощнейший комплекс?

А.А.Вилков:

На базе этой национальной деревни хотели создать этнографический музей под открытым небом. Но у этой идеи сразу после начала реализации проявились как сильные, так и слабые стороны. Построили первую русскую крестьянскую избу. Всё, как положено, как в девятнадцатом веке, изба небольшая, с реальными скромными надворными постройками. Рядом мордовская изба чуть побольше, только шатром на четыре окна на улицу. Украинцы построили свою хатку саманную с подворьем, с журавлем над колодцем.

Но на этом этнографическая часть и закончилась. А дальше пошло соревнование представителей различных этнических групп. В конце концов, узбекская община там нечто типа эмирского дворца построила. Дагестан тоже выстроил далеко не саклю. То есть каждая этническая группа стремилась представить себя в максимально выигрышном свете. Использовала при этом самые солидные ресурсы. А поэтому русская избушка там выглядит сейчас абсолютно не презентабельно.

Так что решили теперь эту идею каким-то образом иначе реализовывать для того, чтобы действительно показать образ жизни, быт различных этнических групп в местах их проживания, чтобы действительно сделать музей, а не демонстрировать свои экономические амбиции.

Реплика:

Замки не разрушишь.

А.А.Вилков:

Да, в них постоянно проводятся мероприятия для посетителей на основе национальной кухни.

О.Ф.Шабров:

Коллеги, прошу прощения. У нас есть еще выступающие. Я вынужден подгонять. Слово Сергею Анатольевичу Панкратову.

С.А.Панкратов.

«Факторы и особенности межэтнических и межконфессиональных отношений в Волгоградском регионе».

Уважаемые участники конференции, разрешите представить Вашему вниманию краткую аналитическую зарисовку об особенностях современного развития межэтнических и межконфессиональных отношений в Волгоградском регионе.

Первое, на что хотелось бы обратить внимание, так это на увеличение в разы численности определенных этнических групп, проживающих в нашей области. Согласно данным Всероссийской переписи населения 2002 года в регионе по сравнению с 1989 годом в 4 раза увеличилось количество армян, в 1,8 раза – количество азербайджанцев, в 1,5 раза – цыган и в 3,8 раза – корейцев. Более чем на одну тысячу человек увеличилось число представителей чеченской диаспоры. Вместе с тем, уменьшилось количество украинцев и других славянских народов. Данная тенденция продолжает сохраняться и в настоящее время, способствуя в определенной степени возникновению и поддержанию этнической напряженности между группами населения, ранее постоянно проживавшими в регионе, и вынужденными, трудовыми, образовательными мигрантами.

Областной центр – город Волгоград, расположившийся узкой прибрежной полосой на правом берегу Волги более чем на 70 километров, имеет не только официально признанное административное деление на восемь районов. Вследствие компактного проживания лиц определенных национальностей, он приобрел и четко выраженное «этническое районирование».

Представители Азербайджана в основном живут в северных районах города (Тракторозаводском и Краснооктябрьском), где расположены крупные вещевые и продовольственные рынки. Не хотелось бы преувеличивать, но фактически часть города отдана на откуп лицам этой этнической группы, устанавливающим нередко «свои порядки» в сфере мелкооптовой и розничной торговли, застройки вдоль проезжей части, автомагистралей и т.д. Городская и районные администрации знают о проблемах местных жителей, пытаются защитить их права, что, к сожалению, удается далеко не всегда.

На южных рубежах миллионного города (в Кировском и Красноармейском районах), где очень много частного сектора, застроенного в основном еще до Великой Отечественной войны, и, как следствие, менее благоустроенного и более дешевого, после боевых действий в Чечне компактно поселились представители этой республики. Таким образом, здесь складывается иная социокультурная среда и проблемная ситуация.

А в средине города (не в центре, а именно в его средине, в Советском районе, где находится и Волгоградский государственный университет), географически граничащем с дачными и сельскими поселками области, которые периодически включаются в состав города или вновь приобретают статус сельских территорий, проживает значительное число корейцев. Обычно думают, что они трудовые мигранты – нанимаются на сезонные работы. Так вот, корейцы как раз в Волгограде выступают в роли арендаторов или хозяев земельных угодий. А нанимаются работать (сеять лук, выращивать морковь и др.) русские. Это очень хорошо заметно в сентябре, когда надо собирать урожай: русские в автобусах с авоськами и мешками – с натуральной оплатой за труд.

Приходится признать тот факт, что, несмотря на отсутствие явных, открытых столкновений между жителями Волгограда на этнической почве, присутствует и волнами усиливается бытовой национализм, о котором сегодня мало говорили. По опросам на тему смешанных браков той же студенческой молодежи практически всех вузов города на вопросы – «Является ли принадлежность к той или иной национальности значимым фактором при заключении брака?»; «Готовы ли они создать семью с лицами другой национальности?» – более 70% ответили положительно на первый и отрицательно на второй. Практически те же результаты об уровне межличностного и делового доверия между представителями различных национальностей. Юношами и девушками был выделен ряд этнических групп, которым студенческая молодежь не доверяет и с которыми не готова выстраивать партнерские, экономические и иные отношения.

Еще один интересный факт. Если и возникают локальные конфликты на межнациональной основе в различных районах Волгограда, то институтом гражданского общества, который пытается, и не без успеха, их погасить, выступают организации участников, ветеранов и инвалидов боевых действиях в Чечне и в Афганистане, а так же в других «горячих» точках. Расположенные в каждом районе города они фактически осуществляют «негласный» мониторинг и держат под контролем ситуацию, связанную с проявлениями бытового национализма и межэтнической напряженностью.

Несколько иная обстановка в сельских районах Волгоградской области. В этом смысле интересен конфликт в Палласовском районе, о котором много сообщалось не только в региональных, но и в центральных СМИ. В результате неконтролируемых миграционных потоков и большого числа переселенцев из Чеченской республики на территории Палласовки де-факто возникло новое компактное поселение из представителей чеченской национальности. Адаптационные процессы к новому месту проживания протекали противоречиво, что проявилось, в первую очередь, в желании «новичков» сохранить прежний уклад жизни, без учета традиций коренных селян. Более того, вынужденные мигранты со свойственным кавказским темпераментом стали активно навязывать свою культуру, традиции, проявили «потребительский» подход, игнорируя проблемы коренного населения, чем и вызвали негативную ответную реакцию. В защиту старожилов выступило местное казачество, что привело к прямым столкновениям и противоправным действиям с обеих сторон. В настоящее время конфликт находится в латентной форме с преобладанием негатива именно на бытовом уровне.

Согласно последней Всероссийской переписи населения на территории Волгоградской области идентифицируют себя с казачеством более 20,6 тысяч граждан. Сегодня уже в самом Волгограде появились кавалерийские подразделения (и женское, и мужское). Они осуществляют контроль за общественным порядком, как при проведении массовых культурно-спортивных мероприятий, так и в темное время суток в местах, где собираются «неформальные» объединения и группировки молодежи.

С другой стороны, само возрождение казачества на территории региона воспринимается жителями неоднозначно. Зная и высоко оценивая гражданскую миссию казачества в истории России, многие, тем не менее, нередко выделяют наличие бутафорского характера во внешнем виде и взаимоотношениях между казаками как на межличностном, так и на окружном (войсковом) уровнях. Мне лично пришлось наблюдать в одном из районов области, как публично на площади проходила порка молодого казака, провинившегося, по мнению старших. Вряд ли стремление к сохранению строгости казачьих обычаев и нравов может выступить оправданием физического и морального насилия и унижения человека. Да и захочет ли юноша в дальнейшем чтить и поддерживать традиции отцов и дедов?

И завершая эту часть своего выступления, отмечая, что в целом межнациональная ситуация в Волгоградском регионе спокойная, хотелось бы обратить внимание на проблемы воспитания чувств патриотизма и гражданственности, особенно среди молодежи. Валерий Иванович Коваленко в составе Государственной аттестационной комиссии принял участие в аттестации первого выпуска специалистов-политологов в нашем университете. Он высказал, как мне кажется, очень своевременное и дельное предложение: подготовить и провести в 2012 году на Волгоградской земле в преддверии 70-летия со дня победы под Сталинградом международную научно-практическую конференцию, посвященную вопросам исследования сущности патриотизма и формам патриотического воспитания в глобальном мире XXI века. Это особенно актуально в связи с сохранением этно-национальной и межконфессиональной напряженности как в России, так и в мире в целом.

В заключение о роли конфессионального фактора в социально-политической жизни волгоградцев, о котором сегодня не так много говорилось. Согласно соцопросам в Волгограде около 76% граждан заявили, что они являются верующими (в данном случае не делался акцент на конкретной конфессиональной принадлежности), в сельских поселениях области – около 60% жителей. Вместе с тем, реальный процент верующего населения (т.е. тех, кто регулярно принимает участие в богослужениях, соблюдает праздники, посты и другие ограничения, знает религиозную догматику и следует религиозным канонам в повседневной жизни) составил около 4% в областном центре, а в области – около 3%.

При этом среди основных факторов, способствующих межконфессиональной напряженности в регионе, респондентами были названы: недостоверная информация СМИ, т.е. не всегда корректная интерпретация фактов средствами массовой информации приводит к часто необоснованным столкновениям и непониманию между представителями различных конфессий; предвзятая, субъективная позиция администраций районов региона по поводу выделения земли под строительство культовых сооружений, т.е. отмечается, что одним религиозным конфессиям разрешают строительство, другим по тем или иным причинам запрещают или препятствуют; быстрый неконтролируемый рост мусульманского населения на территории Волгоградской области. На последнем факторе акцентировали внимание и многие эксперты в интервью, которые проводились в рамках комплексного социологического исследования, организованного специалистами Волгоградского государственного университета по заданию областной администрации.

Тема «Политическая организация многосоставного регионального сообщества» важна и актуальна, она многогранна во всех проявлениях – этнических, конфессиональных и др. Думаю, что последует продолжение научной дискуссии по этим вопросам, в том числе и в аспекте патриотической солидарности отечественного социума. Спасибо.

Вопрос:

Есть ли какие-нибудь структуры, допустим, в областной администрации, которые непосредственно занимаются обсуждаемыми проблемами в практической плоскости с привлечением специалистов?

С.А.Панкратов:

На протяжении целого ряда лет, характеризующихся активной фазой боевых действий на территории Чечни и большим потоком беженцев в регионе, при Главе Администрации Волгоградской области работал отдел по межнациональным отношениям, с которым сотрудничали и ученые Волгограда – историки, социологи, политологи. В настоящее время, когда скорее следует изучать проявления межэтнической напряженности на бытовом уровне, системных исследований, к сожалению, не проводится. В то же время как положительный момент следует отметить работу отдела по этно-конфессиональным отношениям. Под руководством профессора Сгибневой, проректора Волгоградского государственного университета, проведены исследования, ряд региональных конференций по этой теме.

Вопрос:

Какова тенденция развития этно-национальных и межконфессиональных отношений на территории Волгоградской области?

С.А.Панкратов:

Спасибо за вопрос. Если давать очень краткий ответ, то следует говорить о стабильности и отсутствии явных проявлений национализма или ксенофобии. Но не следует преуменьшать опасности бытового национализма. Он присутствует в сознании отдельных социальных групп и слоев волгоградцев. Во что выльется неприязнь и этническая нетерпимость на бытовом уровне, будет в большей степени зависеть от социально-экономической ситуации в городе. Детерминантом, способным спровоцировать конфликт, может выступить, в первую очередь, ухудшение уровня и качества жизни населения. Поиск врага в этом случае неизбежен.

Вопрос:

За счет чего в настоящее время достигается стабильность в межнациональных и межэтнических отношениях в регионе?

С.А.Панкратов:

Волгоград – очень специфичный город. Это во многом советский город, где и в настоящее время сильны традиции интернационализма и патриотизма, связанные с гигантскими стройками и победами первых пятилеток (Сталинградский тракторный завод, СталГРЭС и др.), а так же героическими страницами Сталинградской битвы 1942-1943 годов. И хотя в эпоху перестройки и в постсоветский период отношение к патриотическому и интернациональному воспитанию, их формы существенно изменялись, в регионе сохранились и даже модернизировались многие структурные подразделения на различных уровнях (в школах, вузах, предприятиях, администрациях и т.д.), решающие вопросы связи поколений на принципах дружбы и взаимопомощи между народами, населяющими и составляющими величие страны.

А.А.Дегтярев:

Скажите, пожалуйста, занимается ли кто-то постоянно и систематически установлением причин, возникающих межнациональных конфликтов в регионе? Мой научный руководитель Джунусов возглавлял сектор социологии национальных отношений. Они искали потенциальные «пороховые бочки» на территории России. То есть выясняли точки напряжения, устанавливали причины и давали прогнозные оценки. Кстати, когда Советский Союз стал распадаться, примерно из сорока этих точек «выстрелило» в районе двадцати пяти. То есть прогноз сработал. Мне кажется, в нашей дискуссии как-то выпадает эта проблема. Когда произошли события в Кондопоге, во всем виноваты оказались местные милиционеры. Сейчас, как я понимаю, вопросы национальных отношений, миграционные проблемы относятся к юрисдикции МВД. На сегодняшний день получается, что милиционеры и мониторинг должны проводить, и предотвращать конфликты?

С.А.Панкратов:

Я с вами согласен. Хочу подчеркнуть, что постоянный мониторинг этнической напряженности на территории области, к сожалению, не проводится. Вместе с тем, часть наших выпускников-социологов как раз и работает в структурах, отвечающих за обеспечение социально-политической стабильности и безопасности в регионе. Но проблем здесь еще немало.

О.Ф.Шабров:

Спасибо. Кто хочет высказаться? Давайте начнем с женщин. Галина Викторовна, Вам слово.

Г.В.Морозова:

Уважаемые коллеги! Тема институционального фактора не только значима, но и очень интересна. И поэтому вызвала сегодня такую дискуссию, которая, на мой взгляд, уже в ходе самих докладов вышла за рамки темы сегодняшней конференции. В этой связи хочу немного вернуться назад и поговорить именно о политической организации многосоставного регионального сообщества. Мне думается, что цель нашей работы сегодня состояла в том, чтобы дать оценку деятельности политической организации в социальном развитии региона в контексте ее этно-конфессиональной составляющей.

В этой связи хочу высказать несколько соображений, опираясь на результаты исследований, которыми я занимаюсь уже, наверное, лет 20 на примере Республики Татарстан, которая является по своему национальному составу достаточно представительной. У нас 51-52% населения – это титульная нация, 46-47% – русскоязычные. Представительство остальных национальностей выражается небольшим процентом.

Результаты практически всех исследований свидетельствуют о том, что у нас ситуация в республике в сфере межнациональных отношений достаточно стабильна, можно даже говорить о конструктивном межнациональном взаимодействии. Чем это подтверждается? Если, например, проранжировать результаты исследований, связанных с выявлением мнения населения о приоритетных, острых проблемах в развитии республики, то проблема национальных взаимоотношений займет самое последнее место. Где-то от 1-2 до 0,6%, что позволяет сделать вывод о том, что нет такой проблемы.

Как этот результат интерпретировать? Да, конечно, можно согласиться с тем, что на сегодня ситуация стабильная. Хотя не всегда так было. Была совершенно другая динамика в начале 90-х годов. И достижение результата, который наблюдается сегодня, это далеко не случайная ситуация. Я думаю, что здесь нужно говорить о том, что сложившееся взаимодействие в сфере межнациональных отношений – это итог взвешенной, выверенной, тщательно обоснованной политики, которую проводит руководство республики в нашем многонациональном регионе. Я не затрагиваю аспект средств и методов. Наверное, главное решающее обстоятельство – это сильная вертикаль власти. И в данном случае она играет созидательную роль. Но в то же время нельзя говорить о том, что в сфере межнациональных отношений у нас в регионе нет проблем.

Если мы возьмем анализ только роли политической организации в функционировании региона, то можно сказать, что на уровне главного ее института – государства и, прежде всего, его исполнительной ветви, у нас доминантной является (особенно в высшем эшелоне власти) титульная нация. 60-80% исполнительной власти – это представители титульной нации. Конечно, при том этническом составе, который есть в республике, – это потенциал напряженности. Потому что русскоязычное население составляет половину проживающих на территории.

Если же мы возьмем политические партии, прежде всего, партию власти «Единая Россия», то можно свидетельствовать, что баланс в национальном представительстве соблюден и проблем как бы нет. Но политическая элита будет проводить те интересы, которые являются доминирующими в ее составе. Поэтому я не согласна с выводом, который сделал Олег Федорович в своем выступлении, показав на своей картинке знак вопроса на этно-конфессиональном интересе. Его якобы нет. Он представлен. И я хочу сказать, что идет лоббирование интересов титульной нации. И более того, я думаю, что федеральный центр пока устраивает такая ситуация, раз федеральная политическая элита никак не регулирует кадровую политику в регионах с многосоставным населением и, прежде всего, в высшем политическом и государственном руководстве. Это серьезный вопрос.

Я только обозначаю проблему, которая может вылиться в противоречие и которая может создать ситуацию напряженности. Она таит в себе взрывоопасную ситуацию. И результаты исследований, которые мы проводили, показывают, что осознание проблемы национального представительства во властных структурах у населения есть.

Другое дело, что она сегодня не обозначена так остро. Я думаю, что для этого есть свои объективные причины. Прежде всего ситуация политически не структурирована как в России, так и в регионах. Поэтому так слабы политические партии, их рейтинг, потенциал, социальная база. Не завершена социальная структуризация общества, не оформились основные элементы социальной структуры, а значит, нет осознания ими своих интересов и их лоббирования во власть. Можно сказать, что нет социальных сил, действующих как субъекты, акторы.

И я думаю, что и не надо этот процесс искусственно активизировать. Процесс социальной структуризации является длительным, он должен пройти свои стадии развития со своими временными границами. И как бы мы его ни инициировали сверху, никакие усилия не могут принципиально изменить социальную динамику. Социальная сфера имеет свои закономерности развития, ситуация должна созреть. Это первая причина.

И вторая. Я думаю, она состоит в том, что наши люди, граждане России, не включены в процесс демократизации, политического участия, формирования гражданского общества просто потому, что они находятся на уровне выживания. Многие, если не абсолютное большинство. Они озабочены только одними проблемами: это проблемы, как выжить, как прокормить, уберечь, сохранить свою семью, как вырастить детей.

О.Ф.Шабров:

Спасибо. Вопросы? Нет? Вам слово, Валерий Николаевич.

В.Н.Коновалов:

Будьте любезны, Олег Федорович, покажите свою схему. Подобного рода схемы хороши, поскольку их можно покритиковать. Я критикую в плане осознания определенных проблем и поиска возможности их решения. Здесь, мне кажется, присутствует следование постмодернистской парадигме в полном её объеме. Что такое постмодерн? Это пересмотр общества эпохи модерна в контексте взаимоотношений власти и гражданского общества. По мнению постмодернистов, власть уже не получает соответствующих сигналов со стороны гражданского общества. Она действует сама по себе, все происходит как бы случайным образом, ничего предопределенного нет.

Вот здесь представлены партии (являющиеся частью политической системы), которые могут воплощать чьи-то социальные интересы. Ну и какая у нас партия самая главная? Партия власти. Полтора миллиона человек. Как сказал один из руководителей этой партии, «в нашей партии столько членов партии, сколько бюрократов».

Дальше. Совет Федерации. Это, конечно, не структура гражданского общества. Группы давления? Да. Но кто представляет сегодня ярко выраженные корпоративные интересы? Те структуры, которые определяют экономические интересы олигархов, т.е. тех, кто осуществляет тесные связи с государственными структурами, что тоже рассматривается не как элемент гражданского общества. Это олигархические корпоративные интересы. Они сейчас определяют содержание российской экономики и политики. Что касается этно-конфессиональных интересов, то кто будет реализовывать эти интересы? Где они зреют и так далее? Понятно, что в гражданском обществе. И мне представляется, что гражданское общество – это та единственная питательная среда, которая способна эти проблемы решить в принципе. И очень хорошо, что выступающие, в частности Вильям Викторович Смирнов, считают необходимым рассматривать взаимоотношения власти и гражданского общества. Галина Викторовна также говорит о формировании гражданского общества.

У нас его нет. Почему? Наверное, все-таки гражданское общество – это не наличие каких-то корпоративных структур (что само по себе важно и характеризует сегодняшний этап развития гражданского общества). Гражданское общество – это, прежде всего, совокупность собственников. Именно собственники составляют основу гражданского общества. У нас нет собственников. У нас есть узкая группа собственников, которые представляют собой группу олигархов. У нас нет массового явления собственников.

И, кстати, по поводу демократизации. Все-таки 90-е годы – это и есть демократизация. В то время было заложено умножение числа собственников через ваучеризацию, приватизацию и так далее. Худо-бедно, но все-таки большинство стало собственниками в той или иной степени. У одного – квартира, у другого – машина, у третьего – сад-огород. А у других корабли, яхты, самолеты и всё такое прочее. Это есть элемент демократизации. Не забудем, что в основе политической демократии лежит экономическая демократия. Она получила зачатки своего развития. Но это в качестве дополнения.

Анализ этно-конфессиональных проблем возможен, на мой взгляд, в концептуальных рамках гражданского общества. Вспомним известную работу Карла Шмитта «Эпоха деполитизаций и нейтрализаций» (1927). Этот труд сейчас потихонечку входит в наш научный оборот. В чем его прелесть? Автор как раз рассуждает о той группе интересов, которые в той или иной мере занимают центральное, господствующее положение, место. Имея в виду триаду основных парадигм «религия – нация – хозяйство», Шмитт выстроил свою цепочку: «теология – метафизика – мораль – экономика», составивших контекст духовной жизни XVI-XIX веков. Смена каждой из этих центральных областей происходила благодаря «нейтрализации и деполитизации» предыдущей области. Каждая из последующих парадигм «снимала» или оставляла в сфере частной жизни теологические, метафизические, моральные вопросы, т.е. выносила за рамки необходимости достижения по ним политического консенсуса. Шмитт рассматривает эпоху Нового времени: в XVI веке – проблема религии, в XVII веке – проблема морали, в XVIII веке – проблема метафизики, в XIX – проблема экономической парадигмы. Эпоха Нового времени как эпоха становления гражданского общества нейтрализует понятие конфессиональной принадлежности, решает проблему в принципе.

В Европе XVII столетия точно также осуществилась деполитизация религии, кульминационным пунктом этого процесса стала Тридцатилетняя война, положившая начало Вестфальской системе международных отношений, в основе которой лежит национально-государственная компонента.

1648 год, Вестфальский договор о мире закрепляет мир между представителями разных конфессиональных структур. Проблема в принципе решается. Она уходит в частную сферу. Конфессиональные отношения уже не являются предметом политического раздора, вражды, т.е. нейтрализуются и деполитизируются. Затем в условиях гражданского общества приходит деполитизация национальных отношений. Не важно, кто ты – турок, француз, араб или русский. Этническая принадлежность перестает быть политической проблемой. Происходит становление нации-государства. Нация теряет этнические характеристики, становится гражданской категорией.

Мы же сегодня в российском социуме, не имея исторического опыта нейтрализации этих явлений (в условиях отсутствия гражданского общества), политизируем не только конфессиональные, но и этно-национальные проблемы.

Для развитых демократических стран актуализируется решение экономической парадигмы и смены ее экологической парадигмой, вокруг которой уже разворачивается политическая борьба. Действительно, в постиндустриальном мире некогда доминирующая роль материального производства сдает свои позиции и со временем окажется преодоленной. Здесь можно обратиться к кросскультурным исследованиям систем ценностей, проведенным Р.Инглхартом.

Мое видение заключается в том, что без создания, без формирования (это, в общем, достаточно категоричное утверждение) гражданского общества нам этно-конфессиональной проблемы не решить. Гражданское общество в принципе является фактором решения всех наших проблем. Мы эту проблему в советское время не решили, то есть не переломили ее, не деполитизировали, поскольку в принципе советская власть отрицает факт существования гражданского общества. В постсоветское время данные проблемы не решаются в силу крайней слабости гражданского общества и формирования чрезвычайно узкого круга собственников.

Православие наше утверждается в качестве государственной религии. Это вызывает сопротивление. Почему это происходит? Я думаю потому, что мы в России живем как в слоеном пироге. Есть районы, в которых традиционные отношения доминируют. Есть районы, в которых индустриальный этап находится в более-менее развитой форме. Есть районы, которые уже пребывают в постинформационном, в постиндустриальном обществе (понятно, о чем речь идет). Эта проблема, конечно, многоаспектная и многоступенчатая по времени ее решения. Пока сегменты постиндустриального общества не получат своего развития в районах с традиционным типом социальных отношений, в данном случае на юге России, решение этно-конфессиональных проблем будет представляться весьма непростым делом. Спасибо за внимание.

О.Ф.Шабров:

Коллеги, мы не укладываемся в регламент. Давайте перенесем оставшуюся часть выступлений на завтра.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

О.Ф.Шабров:

Продолжаем работу, и первой сегодня дадим слово Наталье Петровне Сащенко.

Н.П.Сащенко:

Позвольте сначала вспомнить выступление Вильяма Викторовича Смирнова, где он сказал об основных задачах, стоящих перед обществом, решение которых необходимо для гармонизации государственных, этнических и национальных интересов. Вильям Викторович дал такой общий срез этих задач: государственная политика, региональные программы, просвещение, образование и так далее, взаимодействие власти и НКО. На мой взгляд, это всё носит такой эволюционный, долгоиграющий характер, связанный с трансформацией сознания, трансформацией восприятия, мироощущения населения. Это процесс очень долгий.

Соглашусь с Галиной Викторовной Морозовой, что этот процесс, очевидно, нужно просто пережить. Многие политологи говорят о том, что он может длиться 50-60 лет. Будет процессом двух поколений (вспомним, именно так говорил Сергей Петрович Капица). А значит, 60 лет нужно пережить, чтобы успеть воспринять и трансформировать эти мироощущения, адаптировать с целью дальнейшего выживания народа. И в этой связи социальные психологи, культурологи (вслед за Горшковым, Шабровым, Тишковым, Туровским) называют следующие показатели, которые объясняют состояние напряженности общества, дают понимание источников криминогенности.

Первый – это социальное самочувствие, вытекающее из совокупности ощущений собственного уровня жизни, его динамики и степени оптимизма.

Исследования по России показывают, что самооценка уровня жизни во многих регионах в основном имеет как отрицательные, так и средние, и в меньшей степени положительные значения. В основном люди живут средне, плохо, крайне плохо, едва сводят концы с концами, а затем уже следуют те, кто живет хорошо. Ощущение динамики уровня жизни, как правило, за последние годы тоже приводит к увеличению отрицательных значений. Такая нивелировка средних и уменьшение положительных значений весьма характерна для большинства регионов. А вот степень оптимизма, то есть, то, как люди в этом состоянии смотрят в будущее, как это ни странно, возрастает.

Мы часто задавались вопросом, что происходит? Отсюда ведь и колоссальные показатели «Единой России» на выборах, и поддержка идей Президента РФ. Что происходит? Почему люди при низких показателях уровня жизни и его отрицательной динамике демонстрируют высокие показатели оптимизма (надежду на улучшение)?

С одной стороны, можно этот феномен объяснять спецификой восприятия человеком собственных проблем, особенно на евразийском пространстве (здесь и толерантность, и терпимость, и желание верить в будущее). Но, с другой стороны, конечно, в большей мере это результат технологий манипулятивного характера, которые позволяют исполнительной власти правильно, грамотно формулировать результаты своей деятельности и подавать их в прессе в нужном ракурсе. Грамотно в том плане, что даже не самые яркие, отнюдь не знаковые события, в регионах подаются как положительные, жизнеутверждающие. И тем не менее, как показывают результаты многолетних исследований, отрицательная динамика социального самочувствия приводит в конечном итоге к состоянию нестабильности в обществе.

Другой показатель (децильный коэффициент) – соотношение доходов 10% богатых и 10% бедных. Он является объективным. Мы всегда используем его в объяснительных моделях, имея в виду его взрывоопасный потенциал.

Следующий показатель – из психологической науки. Уровень душевных заболеваний. Удельный вес душевно больных людей (тех, которые обратились к врачам) в норме в Европе составляет 7-8%, в Соединенных Штатах – 5-7%. Если этот процент повышается, то, например, в Соединенных Штатах разворачиваются всевозможные социальные программы поддержки, адаптации, коррекции, консультирования населения, чтобы процент не превышал допустимых значений.

В нашей стране в 1993 году по данным Всероссийской организации этот показатель составлял 38%. Если для Европы норма 8%, то для России 38% душевно больных людей – это, по выражению В.Тишкова, «ментальный срыв». Сегодня констатируют 12-15% душевных больных людей среди населения в нашей стране. Это тоже огромнейший процент. А ведь все это усиливает состояние агрессии, обостряет социальные, межнациональные, межэтнические конфликтные настроения.

И последний показатель, вчера о нем тоже говорили. Вильям Викторович упомянул концепцию социально-культурной дистанции Дробышевой-Тишкова. Это показатель субъективный, конечно, но важный. Показатель психологической дистанции. Он отражает внутреннее видение группой (этносом, нацией и др.) пределов ареала своей культурно-психологической отличительности и свободы.

К сожалению, систематических исследований по всем этим показателям, из которых складывается конфликтный потенциал российского общества, не ведется. Здесь нужен государственный заказ. То, что проводит наша кафедра, консалтинговая компания «Академ-Групп», делается эпизодически и по коммерческим заказам. А ведь это должно интересовать в первую очередь государство.

Яков Андреевич верно обозначил в своем докладе проблему. Вся история российского государства то история государства пирамидального, иерархического. Для его стабильности необходимо на всех этажах власти учитывать проблемы межнациональных отношений и понимать природу возникающих напряженностей. А то, что централизованно решить не могут, пусть передают на места.

Об этих проблемах необходимо говорить как в режиме политических консультаций, так и в учебном процессе. Этому надо учить и в группах второго высшего образования, и на курсах повышения квалификации, учить представителей власти, преподавателей, представителей некоммерческих, негосударственных объединений. Должно быть понимание необходимости защищать и уметь согласовывать интересы, продвигать интересы гражданского общества в структурах власти.

Совершенно согласна, что очень часто некоммерческие структуры, в том числе этно-конфессио-нальные, не могут донести свои интересы до власти. И не только потому, что власть не желает их слушать, но и потому, что они не способны сформулировать этот свой интерес. Очевидно, наша роль состоит и в том, чтобы предложить площадку для обучения, для взаимодействия, для диалога. Спасибо за внимание.

Т.З.Тенов:

Я заранее оговорюсь. Никакой иронии в вопросе нет. Очень сложная проблема. Насколько я понял из выступления, вы констатируете, что, несмотря на статистические данные показатель оптимистичного, скажем так, настроения идет вверх. Если я правильно понял вас, объяснением вот этого диссонанса является большой процент обращений за помощью к психиатрам. Или не так? Но ведь говорилось о 38% больных в стране душевными заболеваниями? Так в чем же причина таких разниц в показателях?

Я абсолютно согласен с этими выкладками статистическими. У меня есть и свои какие-то объяснения причин таких показателей.

Н.П.Сащенко:

Объясняется это, как минимум, двумя причинами. Во-первых, власть ведет хорошую информационную политику в СМИ по объяснению каких-либо событий, собственных мероприятий, как правило, со знаком плюс.

А второе – это субъективное восприятие ожиданий, «взвинченных» притязаний общества, а точнее восприятие «потребного будущего». Мы так устроены, что верим в лучшее будущее, и это формирует надежду и оптимизм.

Т.З.Тенов:

Тогда в продолжение вопроса. Какие причины этого высокого процента? Очень высокий процент. И на самом деле ведь так и есть.

Н.П.Сащенко:

Высокий процент душевных заболеваний?

Т.З.Тенов:

Да.

Н.П.Сащенко:

Это другой источник, другая причина. Причина – в экономической неустроенности, низком уровне жизни, в сломе идеологических, концептуальных, фактически культурных идеологем, которые произошли в 1991 году.

Г.В.Морозова:

Я с вами согласна, что наблюдается рост психических заболеваний. Мы делали исследование по молодому поколению республики, в том числе сравнивали статистику по первой и второй половине 90-х годов, связанную с состоянием здоровья молодежи в возрасте от 16 до 29 лет. Один из результатов приведу, как пример. Если в первой половине 90-х годов лидирующими болезнями в молодежной среде были заболевания желудочно-кишечного тракта, сердечно-сосудистой системы, то во второй половине 90-х годов на первые позиции вышли психические расстройства. Молодежь не выдерживала социальные стрессы, психические нагрузки. Это и понятно. Организм молодой, нет опыта, а общество не сформировало систему социальной защиты, поддержки, государственной помощи, соответствующих социальных служб для молодежи, и, как итог, не выдерживала нервная система молодого человека.

Т.З.Тенов:

Буквально несколько слов.

В республике на сегодняшний день, хотя официальная статистика не ведется, очень высокий процент суицида. И это одна из составляющих того, о чем вы говорили. В этой связи хотелось подчеркнуть, что в западных сообществах отслеживается эта статистика. И, как вы сказали, сразу разворачивается социальная программа. К сожалению, у нас в этом отношении даже не ведется учет данных, не говоря уже о программах.

Я.А.Пляйс:

Еще одна реплика.

Несколько лет назад я натолкнулся на очень интересную цифру, которую я хотел бы озвучить. В XIX веке в мире было около 10 тысяч языков и, соответственно, культур. Сейчас – немногим более шести. Тенденция абсолютно прогнозируемая.

Считается, что язык умер тогда, когда последний человек, говорящий на этом языке, ушел в мир иной. Но народы хотят сохраниться. И они ищут форму, инструменты не просто самосохранения (сохранение своей идентичности, своего эго). Они понимают, что процесс глобализации неумолим. Отсюда проблемы басков, Косово, Силезии. Это стремление будет всё больше усиливаться. Но вместе с тем плавильный котел, действующий теперь уже в мировом масштабе, постоянно работает и работает всё быстрее.

О.Ф.Шабров:

Спасибо. Желающие выступить остались?

В.И.Коваленко:

Я еще раз хотел бы обратить ваше внимание на название нашего семинара. Речь идет о проблемах многосоставного регионального сообщества. Многосоставного!

Получилось так, что реально в центре нашего обсуждения были вопросы, связанные, прежде всего, с этно-конфессиональными обстоятельствами. И, тем не менее, также закономерно, с моей точки зрения, было и то, что когда мы рассуждали здесь о причинах напряженности в этой сфере или о механизмах решения этой проблемы, мы выходили (и совершенно справедливо) за пределы этно-конфессиональных измерений.

Мы говорим, что наше общество многосоставное. И с этих позиций надо было (естественно, рассуждая об этно-конфессиональных аспектах) связывать их с вопросами социальной политики, экономической политики, с сегментацией, которая существует в этих и других сферах. И здесь мне представляется очень важным другой аспект нашей темы.

Уже обращалось внимание на научную нестрогость понятия «суверенной демократии». Это действительно так. Почему, однако, этот термин появился и достаточно прочно вошел в политический лексикон? В 90-е годы мы все находились под прессом установок, в соответствии с которыми полагалось, что главная проблема, стоящая перед нашим демократическим развитием, связана с изначальной порочностью отечественной политической традиции, корневыми основаниями ментальности россиян и так далее.

Многие видные политологи прямо заявляли: главная задача новой демократии – прорвать защитные бастионы русской культуры. Такая установка переносилась, в частности, и на сферу образования. Я вспоминаю одну из организованных в Москве под эгидой ЮНЕСКО конференций. Один из заместителей руководителя этой организации прямо говорил: главное препятствие на пути утверждения качественного образования в мире – это сохраняющиеся национальные системы или модели образования.

Поэтому, признавая некоторые изъяны концепта суверенной демократии (и методологические, и практические – частое сведение его смысла к так называемой «управляемой демократии»), мы все-таки должны видеть, что реальная проблема здесь существует. Отработка четких принципов и механизмов взаимодействия непреложной логики общеисторических императивов и логики национального развития – это на сегодня одна из самых главных задач отечественного обществознания. И адекватно ответить на соответствующие вопросы мы обязаны.

Я говорил о значении традиций. Давайте вспомним, как решался этнонациональный вопрос в рамках нашего имперского пути развития.

В мировой и отечественной научной литературе достаточно подробно описаны различия между «сухопутными», «континентальными» империями и империями «морскими» («талассократия» и «теллурократия»). Россия исторически всегда развивала себя как «сухопутная» империя. Этот процесс шел путем колонизации, которую Василий Ключевский определял в качестве основного фактора становления российской государственности. Важно, что после татаро-монгольского владычества воссоздание государственности имело уже не чисто русское, а многонациональное измерение.

К периоду Нового времени Россия сложилась как многонациональное государство, колонизовавшее в XVI – XVII веках обширные территории Восточной Европы, Урала, Зауралья и приступившее к освоению просторов Западной и Восточной Сибири. Имея за плечами опыт совместного государственного сожития (финно-угорские племена, торки, берендеи и т.д.), полиэтническая Россия и далее весьма своеобычно развивала многовековые традиции. Если, скажем, для британского господства в Индии была характерна полнейшая изолированность колониальных и местных управленческих структур, абсолютная несхожесть жизненных укладов поселенцев и коренного населения, то ситуация в России была прямо противоположной. Маркиз де Кюстин, не отличавшийся, кстати говоря, особыми симпатиями к нашей стране, описал достаточно поразивший его факт: когда он пожелал быть представленным петербургской знати, потомственных русских в ее числе он встретил совсем немного. Уже позже, по данным переписи 1897 года, только 53% потомственных дворян назвали родным языком русский. Почти половину из них составили потомки польской шляхты, украинской казачьей старшины, остзейских рыцарей, грузинских князей, мусульманских ханов и беков. Примерно такое же процентное соотношение было и в рядах торгового сословия, да и низших классов. Земли в Новороссии распахивали бок о бок русские крестьяне и украинские казаки, в сибирской тайге охотились рядом русские промысловики, алтайцы, якуты и другие.

В основе интеграции российской территории лежала государственная идея, принимавшая различные формы в разные исторические эпохи. В годы Российской империи это была монархическая идея, гарантировавшая защиту всем подданным государя. И хотя процесс государственного строительства осуществлялся в России совсем не беспроблемно, в крайне жестких временами формах, тем не менее, в ходе совместного проживания, культурного и хозяйственного обмена, а затем и прямого соучастия в интегрированной экономической и социальной деятельности, у народов страны постепенно складывалось представление об общности их исторических судеб. Сами народы и территории стали приобретать характер единого социума.

Разумеется, Российская империя, как и любая другая империя (здесь на Кавказе это хорошо знают), создавалась «железом и кровью». В то же время это положение мы не можем не сопроводить некоторыми существенными оговорками. Во-первых, огромный массив империи был освоен путем мирной ассимиляции. Во-вторых, как процесс включения в состав России разных регионов и народов имел неоднородную типологию, так и политика правительства по отношению к нерусскому населению державы не была всюду одинаковой. Во всяком случае, распространенная до недавнего времени формула – «Россия – тюрьма народов» – мне представляется и односторонней, и неточной.

Политика национальной и конфессиональной терпимости, осуществлявшаяся в течение долгого времени в Российской империи, делала ее весьма притягательной для выходцев из других стран – немцев, заселивших обширные территории в Поволжье, Новороссии, в Крыму, болгар, сербов, греков, переселявшихся большими группами в страну и принимавших участие в ее освоении.

Вспомним и советский опыт. Да, во многих отношениях оптимальным его не назовешь (идеологический пресс, частая мимикрия и так далее). Но нельзя забывать и о развитии единого народнохозяйственного комплекса, единого культурного и образовательного пространства (при этом далекого от унификации), о мощном скрепе общих духовных ценностей, о чувстве единой исторической среды. И сегодня мы должны очень серьезно поработать над определением тех единых исторических задач (экономических, политических, социальных и духовных), которые мы (народы России) должны решать.

Мне думается, что только на этом (повторяю, комплексном) пути мы можем достичь успеха. Поэтому я с большим пиететом и интересом отношусь к разработкам коллег, которые работают в рамках собственно национальных, этно-конфессиональных проблем. Но все-таки, с моей точки зрения, пришла пора более объемных разработок в этой сфере. Спасибо.

О.Ф.Шабров:

Спасибо, Валерий Иванович. Пришла очередь Наиля Мидхатовича.

Н.М.Мухарямов:

Мне кажется, что вчерашние доклады по программе конференции попали точно в цель, потому что выявили, на мой взгляд, два абсолютно принципиальных узловых момента, отражающих всё содержание рассматриваемой темы и ее сложность.

Первый момент связан, главным образом, с проблемой субъектности. В схеме, предложенной Олегом Федоровичем, знак вопроса поставлен там, где, вероятно, должно было бы стоять слово «субъект». Это – действующее лицо, выражающее интересы этнических, этнокультурных групп, сообществ или как угодно их можно назвать. Правда, я бы ниже поставил второй знак вопроса. Потому что мы можем четко сказать, что такое социальный интерес, региональный интерес, связанный с территориальным, скажем, развитием экономики, с уровнем жизни, с благополучием, с качеством жизни, со всем прочим. Корпоративные интересы – абсолютно понятная вещь. А вот этно-конфессиональный интерес, мне кажется, нуждается в специальном пояснении. Это вещь, подлежащая очень серьезной экспликации, что связано, в том числе и далеко не в последнюю очередь, с субъектом. Кто участвует в этнополитических отношениях? На каких основаниях? Насколько легитимно?

Некоторые докладчики на место этого знака вопроса пытались поместить национально-культурную автономию. Но и это проблемы до конца не решает. Почему? Потому что идея национально-культурной автономии была воспринята в начале 90-х годов из известного дискуссионного контекста начала ХХ века (споры большевиков с австро-марксизмом и проч.), но в очень усеченном виде. В те времена подразумевалось, что национально-культурная автономия связана с созданием своеобразных экстерриториальных органов управления в рассматриваемой сфере. Там все строилось на таких, например, принципах, как курии, национально-культурные органы законодательства, специальное налогообложение, процедуры голосования и так далее. В сегодняшнем нашем понимании национально-культурные автономии – это организации чуть-чуть, может быть, возвышающиеся в своем статусе над структурами художественной самодеятельности. Не удается усмотреть (хотя есть закон, очень неплохой, на мой взгляд, закон о национально-культурной автономии) в этих институтах легитимного представительства интересов этнокультурных сообществ.

Во-первых, я, например, просто не осведомлен, насколько эффективно работает татарская национально-культурная автономия. Во-вторых, это может происходить очень разрозненно. Условно говоря, когда мы говорим «этно-конфессиональный интерес» сразу, разумеется, хочется спроецировать его на ситуацию той среды, в которой собственно нахожусь. Здесь, по-видимому, не существует единого гомогенного консолидированного субъекта – носителя этого самого этно-конфессионального интереса. Обратимся к примеру ислама во «внутренней» России. Он здесь глубочайшим образом расколот. Сколько столиц субъектов Федерации (плюс центры в Москве и Уфе) – столько и автономных духовных управлений мусульман. Получается, что структура здешнего исламского сообщества с точностью воспроизводит федеративную структуру нашей страны с ее республиками, краями и областями. Попутно заметим: термин «конфессия» мы используем незаконно, контрабандно. Конфессия то часть христианской религии. Ислам, иудаизм, буддизм – это не конфессии. Правильнее было бы говорить об этно-религиозных интересах. Вот эти интересы разодраны сегодня по регионам.

Приведу небольшой пример. Очень активно и на современном уровне работают лидеры мусульман Нижегородской области. Это во многом представители новой генерации, не чуждые, в том числе, и академическим интересам. Один из них защитил кандидатскую диссертацию по политическим наукам. Там предпринимается попытка обосновать, что «столица» внутрироссийского ислама – это не Казань, а Нижний Новгород, потому, что там издавна купцы-мусульмане собирались на ярмарку.

То же самое можно сказать и об этнокультурных сообществах. Их представители в татарской среде, например, не видят в лице Казани источника пополнения своих ресурсов, в том числе и материальных. Это объяснимо, так как соответствующих бюджетных возможностей у республики нет, чтобы финансировать в 80-ти субъектах федерации деятельность этнокультурных автономий. Если у этих институтов национально-культурной автономии отсутствует, прежде всего, собственная ресурсная база, они уже не субъект. Хотя идея сама по себе была не плоха. Кто-то же должен брать на себя обеспечение средств массовой информации, школ, учреждений культуры.

Система образования здесь, разумеется, на первом месте. Элементарный вопрос состоит в том, кто должен отвечать за снабжение татарских школ в регионах России учебной литературой, за методическое обеспечение преподавания татарского языка, за иные расходы? Такой авторитетный и легитимный орган сегодня отсутствует. Если что-то наподобие сказанного работает, то эфемерно, что называется, на общественных началах.

Таким образом, проблема субъектности, на мой взгляд, это, несомненно, узловая проблема во всей теории этнополитики. На статус же полномочных субъектов часто претендуют люди, которые ни формально, ни символически не имеют мандата на представительство. В этой роли нередко начинают выступать те, кого вслед за западными этнологами можно назвать «этническими антрепренерами», «этническими предпринимателями». Это люди, которые, возможно, и не рвутся к власти, осознавая всю бесперспективность таких намерений. Не придут к власти этнокультурные активисты в Саратове или еще где-то. Это люди, настроенные на паблисити. Это люди, очень часто профессионально или по-любительски связанные с гуманитарными видами деятельности. Они борются за зрительскую, читательскую аудиторию, а не за электоральные позиции. Это естественное, объяснимое, правомерное стремление. Однако среди этих активистов, относящихся к любым этническим сообществам, нередко встречаются, извините, просто неадекватные люди. Имеет место деятельность определенного компенсаторного свойства. Нет успехов в профессиональной карьере по профессии, нет успехов в бизнесе, еще где-то, тогда можно попробовать каким-то обходным путем оказаться среди лидеров общественного мнения, оказаться, как принято говорить, среди ньюсмейкеров.

Учитывая все это, можно сказать: волей-неволей в роли такого субъекта представительства начинают выступать республиканские политические правящие элиты, не имея на это ни специального мандата, ни целевых ресурсов.

Есть, например, Всемирный конгресс татар со своим постоянно действующим исполкомом, аппаратом, соответствующим финансированием. Он выполняет большой объем полезной работы. Однако я ни разу не слышал о собрании, на котором бы выдвигались делегаты конгресса, им давались бы, пусть виртуальные, наказы, излагались бы требования. Далее. Есть, например, и такой институт как Съезд народов Татарстана. Во многом его участники – это скорее бывшие активисты художественной самодеятельности, а не политики. Влиятельные люди из чиновничества, бизнес-элиты, медийной или иной профессиональной элиты принимают участие в таких мероприятиях, скорее, как гости, а не полномочные делегаты своих этнических сообществ. В общем, производится своего рода имитационная деятельность, если стараться называть вещи своими именами.

Этно-конфессиональный интерес, таким образом, вещь с точки зрения субъектности, реального и легитимного представительства весьма проблемная, требующая артикуляции.

Далее. Во время вчерашнего обсуждения мы столкнулись с проблемой языка. Можем ли мы на языке Лейпхарта (авторитетного, бесспорно, исследователя) пообщаться даже друг с другом, не говоря уже о том, можем ли мы это транслировать на публичный уровень? Обратимся к избирателям или законодателям, скажем, с призывом действовать на принципах «консоциации». Очевидно, это будет коммуникативная неудача, тупик. Мы никогда не достучимся до общественного мнения, до общественного сознания с идеями со-общественной демократии или, к примеру, делиберативной демократии, с разъяснениями на предмет сегментированного общества.

Возвращаясь к предыдущему сюжету, уместно вспомнить, что у Лейпхарта в качестве договаривающихся между собой субъектов (относительно групповых квот представительства) выступают элиты многосоставного общества. Здесь я задаю себе вопрос: кто будет выступать в Казани от имени русских, чуваш, марийцев, евреев, азербайджанцев? И не вижу ответа. Опять-таки это будут какие-то громкоголосые «этнические предприниматели», которые просто оседлают эту тему по принципу «кто первый сказал, у того и мандат, тот и легитимен».

Вновь мы «упираемся» в язык описания и объяснения, в язык профессионального академического анализа и экспертизы. Здесь происходило то же самое, о чем говорил Яков Андреевич Пляйс применительно к цивилизационным сдвигам. В ХХ столетии было также несколько дискурсивных сдвигов, которые претендовали на описание этнокультурного многообразия нашей страны.

До революции разговор об этом строился на понятиях «великорусского элемента» и «инородцев». Это была по-своему патерналистская политика, допускающая, особенно после 1905 года, некоторые возможности (с известными ограничениями) для развития религиозной практики среди иноверцев, развития не русскоязычных средств массовой информации, сети просвещения. После революции появилась совершенно другая дискурсивная система. Та же патерналистская линия центральных властей, но другая риторика, основанная на пролетарско-революционном интернационализме. Менялся и словарь. Появились термины «национал», «нацмен», «нацменские» органы власти, «коренизация».

В советские времена сложился довольно кондовый дискурс с казенными, официально-идеологическими клише. Однако в этом дискурсе был словарный инструментарий, с которым можно было обращаться к публике – «социалистический интернационализм», «решение национального вопроса», «дружба народов». Была совершенно чудная формула – «расцвет и сближение наций». И всё это венчалось идеей о советском народе, как новой исторической общности людей. То есть сумма определенных идеологем, пропагандистских штампов. Но она работала. В советском социуме мало кому в голову приходило открыто позиционировать себя в качестве националиста.

Что мы имеем сегодня? Мы имеем сегодня словарь зарубежной политологии, этнологии или этнополитической терминологии, который транслировать на уровень массового сознания просто невозможно. Подойдите и объясните людям, что такое мультикультурализм. Объясните людям, что такое толерантность. Это термин вообще какой-то медико-биологический. Или, например, в Татарстане нашли формулу: в нашей республике руководство может занимать только центристскую позицию, имея в виду баланс между этнокультурными группами.

Или, скажем, недавно Рафаэль Хакимов предложил: «Не нравится вам слово «суверенитет» – давайте заменим его словом «субсидиарность». Субсидиарность – это идея из социальной доктрины католицизма, не имеющая, строго говоря, к этнокультурному развитию особого отношения. Это просто принцип распределения полномочий по этажам социального пространства.

Толерантность. Когда мы говорим о толерантности, мы должны иметь в виду, что она может быть уместной по отношению к пришлым элементам, культурно чуждым. Скажем, когда до вас доносятся звуки непривычной для вас музыки или запахи чьей-то кухни, вы должны поступать толерантно. Слово «толерантность» используется по отношению к самым разным меньшинствам, часто – «нетрадиционно» ориентированным. Но когда люди, принадлежащие к различным языковым, религиозным, этническим группам, столетиями образуют одно территориально-политическое сообщество (если угодно, одну гражданскую нацию), то использование слова «толерантность» по отношению к ним, по меньшей мере, сомнительно.

Прежде, чем мы станем рассматривать вопросы политической стратегии или правоприменительной практики в многосоставном обществе, следует все-таки найти общий язык не только в рамках исследовательского сообщества, но и в рамках общественности и публичной сферы.

О.Ф.Шабров:

Я думаю, мы вообще с массами научными терминами не разговариваем.

Н.М.Мухарямов:

Когда надо, Олег Федорович, массы, например, термин «импичмент» уловили за 2 дня.

О.Ф.Шабров:

Вряд ли они отличат термин «импичмент» от «вотума недоверия». Но у меня есть один вопрос. В отношении субъекта. А могли бы такого рода субъектами быть партии?

Н.М.Мухарямов:

Разумеется, могли бы. И я считаю, что это была бы совершенно целесообразная вещь. Во-первых, партии в региональном смысле гораздо ближе к местным нуждам, им виднее ситуация. Они этот (этно-региональный) интерес могут выразить на более короткой коммуникативной дистанции. Головная штаб-квартира «Единой России» вряд ли может учесть всю специфику существования на такой огромной и многообразной территории нашей страны. Однако региональные партии и партии, созданные на этнической основе, российским законодательством не предусмотрены.

О.Ф.Шабров:

А конфессиональные партии?

Н.М.Мухарямов:

Они также не предусмотрены законом.

О.Ф.Шабров:

Я понимаю, но законы принимают и пересматривают.

Н.М.Мухарямов:

Впрочем, я не считаю такой порядок оптимальным. Всё равно есть люди, которые претендуют на выражение интересов религиозных групп, культурных групп, национальных, языковых групп.

Пример. В центре Думой принято решение о внесении поправок в законодательство «Об образовании», отменяющее региональный компонент обучения в школе. Значит, изучение национальных языков в Российской Федерации становится делом факультативным. Если бы была партия, она могла бы по независимым каналам обратиться к избирателям и сказать, что мы ущемлены, причем открыто и недвусмысленно – ущемлены!

В.В.Смирнов:

У меня 2 вопроса. Начну с последнего. В Соединенных Штатах, в европейских странах сама этническая общность может решать, субсидировать, организовывать школы или нет. И решает. Так вот, в том, о чем вы говорите, не стоит ли винить в первую очередь неспособность национальной общности организоваться, нежелание организоваться. Есть же богатые представители того же татарского сообщества. Известно, что оно обладает гигантскими ресурсами и вполне может найти деньги для того, чтобы субсидировать изучение и поддержку своего языка, традиций, культуры.

И второе. Этнополитологи много пишут о том, что выделение чисто этнических, национальных интересов бывает искусственным. Оно нередко навязывается. Более того, оно консервирует устаревшие отношения, мешает вертикальной мобильности. Применимо ли это к современной России?

Н.М.Мухарямов:

Спасибо, Вильям Викторович, за интересные вопросы. Относительно негосударственных каналов ресурсного обеспечения языкового образования. Для этого должно быть гражданское общество. Хотя я не считаю, может быть, этот термин универсальным. Понимаете, когда что-то происходит на спонсорских началах, то оно и остается факультативным. Это одна сторона.

И вторая сторона. Есть государственный стандарт образования. Человек должен иметь возможность получать образование на том языке, на котором хочет. Я знаю, что не все татары хотят учиться на татарском языке, потому что это некоторым образом снижает конкурентоспособность и вертикальную мобильность. Подавляющее большинство татарским языком как рабочим по окончании школы не владеет – нет методик и нет корпуса методически опытных преподавателей. В сферу национально-культурной автономии вытесняются воскресные школы: есть и еврейская школа, и грузинская, и армянская, какая угодно. Но это для бытовых интересов. Профессионала с рабочим языком, с языком рабочей коммуникации не подготовишь на воскресных курсах. Альтернативной системы образования у нас, как известно, нет. У нас есть государственный стандарт. И выпускник должен сдать единый государственный экзамен. Вот пока есть единый региональный экзамен, он может его сдавать на татарском языке. Но после этих поправок он потерял всякую легитимность.

Произошла своего рода революция в этнополитической области. Языки народов России могут перестать быть языками обучения, языками, на которых человек получает образование. Через поколение это даст массу людей функционально безграмотных. Просто люди будут знать язык как язык кухонный. Они смогут пообщаться на улице, но написать текст, ответственный документ или создать произведение высокого уровня они не смогут. И значит, язык постепенно вползет в стадию умирания. Может быть, это неизбежный процесс. Но школы татарские есть. Все предметы изучают на татарском языке – и не только в республике, но и во многих других субъектах Федерации.

Второй вопрос. Разумеется, этничность сегодня является не единственной, и может быть, не доминантной формой проявления самоидентификации индивидуума. Просто где-то она ситуативно очень сильно активизируется. Этничность, если исходить из парадигмы, противоположной примордиализму, является плодом конструирования. Ее можно, вообще говоря, раздуть до главенствующей идентичности. А можно ее считать лишь одним из проявлений своеобразия. Если человека всё время убеждать, что во всех его невзгодах виноваты инородцы, он так и начнет думать. И наоборот. Это очень легко манипулируемая область. Здесь, повторюсь, нужен язык, который можно было бы донести до каждого и, прежде всего, до школ. И не надо преподавать толерантность. Надо преподавать отечественную историю, как историю культурно очень многообразной страны. Надо показывать, что это не только источник проблем, но это еще и ресурс. Сколько языков, столько способов описания мира. И они дополняют друг друга, создают мозаичную картину. Надо поставить дело таким образом, чтобы люди ментально сопротивлялись любым попыткам спровоцировать вот эту вражду.

Спровоцировать же конфликт исключительно легко. Недавно Минтимер Шаймиев с официальным заявлением выступал, когда в одной из сибирских столиц во время хоккейного матча на трибунах были развернуты лозунги «Повторим Куликовскую битву». Поляки во время матчей пишут плакаты «Устроим немцам Грюнвальд». Наши пишут: «Вломим Шведам». Практикуется милитаристская риторика, переходящая в спорт. Вот с этого всё и начинается. А в приличных кампаниях это – вещь недопустимая. Нужно создать атмосферу неприятия, чтобы иммунитет с детства вырабатывался. Хотя существовавшая прежде систем была неуклюжей, но было какое-то интернациональное воспитание. Людям рассказывали об этом.

О.Ф.Шабров:

Спасибо. Ваша позиция понятна. Очень интересное выступление.

А.А.Дегтярев:

В схеме, которую Олег Федорович нарисовал, есть, наверное, переходные какие-то тона. Обратите внимание, есть региональные, есть конфессиональные интересы. У нас же существует и этнолоббизм. Как-то вы очень смело сказали, что с корпоративным интересом всё ясно. Но у нас же есть этнобизнес, есть клановый бизнес, есть клановые интересы, связанные с этническими и бизнес интересами. Не кажется ли Вам, что здесь требуются связанные с этим дополнения?

Н.М.Мухарямов:

Этнобизнес – это не этнически мотивированный бизнес. Почему я говорю о языке? Недавно мне попалась книжка «Этно-конфессиональный терроризм». На меня она произвела удручающее впечатление. Как можно вообще называть терроризм политическим, криминальным этно-конфессиональным в качестве явлений однопорядковых? А в книге предпринимается такая типология. Читаю определение, в котором говорится, что «этно-конфессиональный терроризм – это терроризм, предпринимаемый с целью торжества националистических и религиозных идей». Это происходит, подчеркиваю, в среде академического сообщества.

Этнобизнес – это не бизнес во имя торжества этноса или этничности. Это бизнес, который решил, что наиболее эффективно в данной ситуации использовать инструмент этнических связей.

Возвращаюсь к концепту «этнократия». Он должен был бы означать, что власть консолидируется на этнической основе, прежде всего. Но власть консолидируется, прежде всего, на основе персональной доверительности. Тогда можно сказать, что существует чекистская «этнократия», питерская «этнократия», татарская «этнократия». По принципу, кому больше всего доверяют.

У нас в республике власть не этнократическая. Она у нас агробюрократическая. Во власть идут люди, которые сделали одинаковую карьеру, которые знают одни и те же принципы игры, которые легко распознают друг друга и могут друг другу доверять. Вот и всё. А мы называем это «этнократией», вольно или невольно подменяя существо дела.

Никакой «этнократии» нет. Это совершенно надуманный журналистский штамп. Его легко выложить в прессу. Это красиво. Это хлёстко. Это привлекает внимание. Это такой крючок своего рода. Если бы была «этнократия», всех татар со всего мира собирали бы в Казань, собирали бы академиков, врачей, опытных менеджеров, а не иностранных хоккеистов за миллионы долларов. Однако в Казань собирают людей не по признаку этнической принадлежности, а людей из определенных районов, которые прошли определенные карьерные ступеньки.

О.Ф.Шабров:

Коллеги, кто еще хотел бы высказаться? Нет. Вы еще не выступали, Валерий Заудинович.

В.З.Карданов:

Мне представляется, что задача исследователя (в том числе и политолога) состоит не только в констатации состояния, в котором мы сегодня пребываем, но и в максимально полном его осмыслении. Только так мы сможем определить инструментарий, путь, по которому мы могли бы двигаться дальше. Если с таким подходом вы согласны, то в контексте нашего разговора целесообразно сначала обратиться к нашему недавнему прошлому. Корни многих сегодняшних проблем кроются там, в 90-х годах.

Обычно говорят о том типе экономики, становление которого состоялось полтора десятка лет назад, и уже в нем ищут корни сегодняшних проблем. Мне лично это кажется упрощением. Безусловно, экономика и политика тесно взаимосвязаны. Но экономический кризис это еще не политический кризис. Так же как политический кризис не обязательно сопровождается кризисом экономическим. Так вот, многие сегодняшние проблемы вызваны сломом и отбрасыванием как ненужного хлама идеологической работы, национальной политики, кадровой политики. Идеология делала сообщество людей обществом. Мы отказались от того, что скрепляло, ставило общие цели, давало набор ценностей. Потребность в национальной идее на самом деле существует. И когда из сознания народа изымается все то, что десятилетиями воспитывалось, а иногда просто вбивалось, образуется пустота, которая заполняется абсолютно хаотически.

Мы наблюдали резкий всплеск интереса к религии. Христианство, которое имело тысячелетнюю историю и достаточно сильную основу, оказалось более подготовленным и к объяснению происходящего, и к разговору с миллионами обратившихся к нему в поисках утраченного смысла жизни. Что касается ислама, то он и в России, и в Советском Союзе носил к тому времени скорее обрядный характер. Но здесь все оказалось сложнее. В любом случае, если мы видели, что тяга людей к религии резко возросла, то мы обязаны были видеть, какие люди стали в фарватере этого процесса, какие страны и организации стали его активными участниками. Мы отдали на откуп подготовку людей в этой области. И что получили? На мой взгляд, федеральная власть упустила свой шанс ненавязчиво направлять этот процесс в нужное русло. А те чисто полицейские, военные методы, которые используются сегодня, решают лишь часть проблемы, создавая новые.

Далее. Отказ от национальной политики. Он привел к тому, что всходят семена сепаратизма. Между тем сепаратизм на пустом месте не возникает, самая благоприятная почва для него шовинизм, национализм, скажем так, государствообразующей нации. Эта ответная реакция может быть более обостренной в силу того, что носителем сепаратизма является меньшинство. Оно в принципе осознает неизбежность ассимиляции. В глобальном смысле мы все, представители малых народов, понимаем, что ассимиляция неизбежна. Это естественный процесс, но здесь уже в силу психологии масс, социальной психологии любая попытка ускорить эту неизбежность вызывает крайне болезненную реакцию. Кстати, это тоже антиглобализм, его местные – хотите российские, хотите северокавказские формы. Специфика этой реакции в том, что здесь, помимо всего прочего, срабатывает и генетическая память представителей кавказских народов – вековые войны, истребление, выселения...

На все это не может не наложиться тенденция к централизации власти, наблюдаемая в последние годы. Если мы, а я говорю о стране, а не малых ее частях, хотим выжить, мы все равно должны вернуться к федеративному устройству не только декларативно, но и по сути. Если мы этого не поймем, то противостояние будет только нарастать.

Третья проблема, к которой мы подходим, заключается в следующем. Отсутствует по большому счету кадровая подготовка той элиты, которая будет формировать будущее. Юрий Шафраник (он был самым молодым губернатором Тюменской области) рассказывал, как в составе делегации еще в 90-е годы был в Канаде, и с министром внутренних дел Канады, который занимается внутренней, в том числе и национальной, политикой, посетил какое-то индейское племя. Наших поразил вождь этого племени – чрезвычайно интеллигентный, образованный, подготовленный, учтивый молодой человек. Наши поинтересовались: «Откуда вы его взяли?». «Что значит «взяли»? – ответил министр. – Мы никого ниоткуда не брали. Мы вождей готовим с детства».

Если мы осознаем и понимаем необходимость той цели, к которой мы идем, - а это, несомненно, великая процветающая страна, в которой счастливы все ее граждане, - то, я думаю, у каждого из нас есть и набор мер, инструментов, которые могли бы ускорить наше движение вперед, снять многие проблемы, которые еще едва брезжат. Повторяю, мы не можем заниматься только констатацией того состояния, в котором пребываем. Мы должны, по крайней мере, предложить, в том числе и власти, наше видение настоящего и будущего. Будущего, которого не будет, если мы сегодня не предпримем определенные меры.

Мы находимся на краю пропасти. Сегодня реальная угроза безопасности России исходит не от угрозы возникновения ядерной войны, хотя я такую угрозу не исключаю полностью. Она реально исходит от совокупности локальных конфликтов. Такую совокупность локальных конфликтов мы сегодня имеем в полном наборе на Кавказе. Не только на Северном, но и на Южном Кавказе. Кавказский узел может стать тем детонатором, который взорвет, а в будущем расчленит Россию вплоть до Московского княжества.

Это совершенно прогнозируемые сегодня вещи, и от них мы уходить не можем. Быть или не быть России, сегодня решается во многом на Кавказе. Мы та охрана, тот форпост, та окраина, которая незаметна, пока мир. Но если здесь полыхнет, то это дестабилизирует всю страну. Чтобы предотвратить это, мы должны вернуться к людям, к идеологии, к национальной идее. Это общеизвестно: если владеешь душой, владеешь человеком. Элементарный пример. Во время Великой Отечественной была национальная кавалерийская дивизия: всадник, лошадь, шашка. В степях Ростовской области ее противопоставили танкам Гудериана. Итог был прогнозируемым. Тем не менее они пошли и полегли. Дивизия целая. Генофонд. По-другому там и не могло быть. Потому что людьми владела идея.

Спасибо за внимание.

О.Ф.Шабров:

Спасибо. Вопросы есть?

В.В.Смирнов:

Отечественные и западные политологи, конфликтологи задаются вопросом: «Почему Кабардино-Балкария не пошла по пути, условно говоря, чеченскому»? Есть разные этому объяснения. Ваша точка зрения?

В.З.Карданов:

Вильям Викторович, спасибо за вопрос. Но на это одним-двумя предложениями не ответишь. Мы много над этим думали. Ведь начать-то хотели с нас. В частности, я задавался вопросом, почему выбор тех, кто хотел разрушить Россию, пал тогда на Кабардино-Балкарию?

Во-первых, Кабардино-Балкария – географический и геополитический центр Кавказа. Дестабилизация в Кабардино-Балкарии привела бы к дестабилизации во всем регионе.

Во-вторых, если вы помните, кабардинцы относятся к адыгскому народу. Он в свое время занимал значительную территорию, да и население было большим. Кавказская война привела к тому, что мы сегодня имеем. При этом зарубежная адыгская диаспора кратно превышает по численности российских адыгов. На Западе ожидали, что исковые обращения представителей зарубежной диаспоры в 50-ти странах мира о признании геноцида адыгского народа могли бы в значительной степени ухудшить положение и авторитет России на международной арене. Признание этого повлекло бы за собой требования реальных материальных и прочих компенсаций. Возможна ли сегодня в условиях современной России территориальная компенсация? Мы понимаем, что она невозможна. Она приведет к новой кавказской войне. Чем она закончится – я уже выше говорил.

Это была очень сложная ситуация. Команда тогдашнего президента Кокова приняла меры, которые способствовали снятию этого вопроса. Кроме того, задачи Запада, его видение будущего Кавказа и России к тому моменту изменились. Если Запад ориентировался на первоначальном этапе на развал Союза, то впоследствии появились другие приоритеты. Будем реалистами, если бы задача по дестабилизации Кавказа через Кабардино-Балкарию ставилась до конца, то, наверное, все наши мудрые решения и действия были бы напрасны, мы не устояли бы. Но этот конфликт был перенесен на территорию Чечни.

Т.З.Тенов:

Судя по выступлению, Вы имеете богатый практический опыт. В связи с этим вопрос по событиям 2005-го года в Нальчике. Как вы считаете, кто за этим стоял и можно ли говорить в этом случае о некоей специальной технологии?

В.З.Карданов:

Вы меня ставите в достаточно щекотливое положение. Говорят, что если хочешь установить, кто совершил преступление, нужно ответить на вопрос: «Кому это выгодно»?

Я.А.Пляйс:

Если действительно, как вы говорите, мы подошли к краю пропасти, и если есть предреволюционная ситуация, тогда нужно основательно осмыслить эту ситуацию и что-то действительно делать. И, соответственно, эту озабоченность можно передать туда, повыше.

В.З.Карданов:

Спасибо. Могу еще раз вернуться к этой теме. Нарастающая совокупность локальных конфликтов представляет сегодня реальную угрозу безопасности России. Возьмите Дагестан, Чечню, Ингушетию, Осетию, Кабардино-Балкарию, Карачаево-Черкессию. Возьмите казаков, возьмите всю остальную территорию России. Посмотрите, какие сегодня претензии к владению территориями Сибири, Севера. Они ведь не случайный характер носят. Это всё целенаправленно. То, о чем я говорю, является проблемой не только Кавказа. Эта проблема даже не только России, она глобальная. Любой передел в России повлечет, естественно, процессы и в мире. Это требует работы в аварийном режиме. К сожалению, наши власти не придают этому должного значения.

Но мы, живущие здесь, которым не безразлично сегодняшнее состояние, а тем более будущее, мы озабочены этим. Кто-то понимает и с пониманием относится, кто-то не понимает, но может и хочет помочь. Мы просто обязаны что-то предпринять.

Но для этого всего нужна информация, база данных состояния сегодняшнего дня, а не прошлого года и тем более не пятилетней давности. Все ведь быстро меняется. Вот у нас пять лет тому назад носились представители спецслужб, чтобы отловить, уничтожить одного руководителя экстремистской группировки. Так же они и сейчас носятся. А проблема не ушла. И я спрашиваю у них и у себя: «С уничтожением этого человека проблема решается или не решается»? У меня есть информация, что она углубляется, что рядом с ним выросли уже другие головорезы. Выросли другие, которые уже нашли себе практическое применение. Как в той же Чечне, когда уничтожали лидеров, а другие продолжали творить свои дела.

Такая же серьезная изнутри ситуация и в Ингушетии. Такая ситуация в Дагестане. И я не понимаю, почему власть не предпринимает необходимых действий, не формулирует и не проводит ясную национальную политику, кадровую политику. Поэтому хотелось бы по итогам сегодняшней конференции как-то довести нашу озабоченность до сведения людей, которые взяли на себя ответственность за положение дел в регионах и в России в целом.

О.Ф.Шабров:

Спасибо, Валерий Заудинович. Что ж, будем завершать. Большое спасибо всем участникам за то, что мы, по-моему, сумели поднять эту проблему и рассмотреть ее достаточно глубоко и всесторонне. Резюме, мне кажется, не требуется. Хотелось бы только отреагировать на некоторые мнения, высказать свои соображения.

Было, в частности, предложено два подхода к пониманию многосоставного сообщества. Валерий Иванович Коваленко правильно отметил, что можно рассматривать это понятие в широком и узком смыслах. В широком смысле многосоставное общество предстает во всем многообразии его социальной структуры, и когда я попытался разложить политическую обратную связь на четыре составляющих партии, группы давления, этно-конфессиональное и территориальное представительство имелось в виду именно представительство интересов четырех типов субобщностей. Но в этом смысле любое современное общество является многосоставным. Поэтому, когда определялась тема для обсуждения на нашей конференции, имелось в виду многосоставное общество в узком смысле, как его понимал Лейпхарт. Общество, в составе которого имеется много значимых этно-конфессиональных групп. Именно в отсутствии эффективных политических институтов этно-конфессионального представительства видится одна из проблем, от решения которых зависит сегодня социальная стабильность не только на Северном Кавказе и не только в России. Но рассматривать ее вне контекста других проблем, разумеется, невозможно.

Что касается узкой постановки проблемы, то Наиль Мидхатович Мухарямов обозначил очень важную ее сторону. Речь идет о субъектах представительства интересов. Да, однозначно ответить сегодня на вопрос о возможном субъекте представительства конфессий трудно, так же как и о самом конфессиональном интересе. Здесь есть, что обсуждать. Но и сложившуюся ситуацию трудно назвать оптимальной. Сегодня, по сути, одна конфессия представляет интересы всего религиозного сообщества. Я имею в виду православие. Алексий II в рейтингах ста наиболее влиятельных политиков России, ежемесячно публикуемых Независимой газетой, неизменно занимает место в первой десятке. А остальные? Естественно, это вызывает определенный дисбаланс.

Яков Андреевич Пляйс говорил о первой цивилизационной волне – крещении. Если развивать эту тему, то фактически эта волна не закончена. Сегодня вводится обязательное изучение православной культуры в российских школах, обсуждается вопрос о выдаче государственных дипломов выпускникам церковно-приходских учебных заведений. Это продолжение волны крещения. Но когда мы возвращаемся к этому вопросу и пытаемся окрестить Россию вновь, надо вспомнить, каким образом шло крещение на Руси. Надо вспомнить, сколько тысяч и, наверное, десятков и сотен тысяч на совести Владимира Крестителя. Не случайно его не приобщали к лику святых в течение ста лет. Поэтому, мне кажется, нового крещения поликонфессиональной России не нужно. И, естественно, оно (такое распространение православной культуры, православной религии) не может не натолкнуться на сопротивление уже не языческое, а других конфессий. Нужен нам еще и этот конфликт?

Что касается представительства интересов, здесь, конечно, многое упирается в элиту и ее профессионализм. Об этом верно говорил Александр Васильевич Понеделков. Хотелось бы, однако, и возразить. Профессионализм политика предполагает знания. Те, которые дает РАГС, в том числе и Северо-Кавказская академия. Но мне здесь ближе позиция Валерия Заудиновича Карданова. Профессионализм политика состоит, прежде всего, в том, чтобы хорошо понимать свой народ или хотя бы ту социальную группу, которую этот политик представляет. Политик – это всегда представитель, выразитель чьих-то интересов. Политик профессиональный должен профессионально служить интересам тех людей, которых он представляет в политической власти. Как часто говорит Наталья Петровна Сащенко, политики могут все наши проблемы решить достаточно просто. Нужно только любить свой народ. У них даже фразеология совпадает, у Натальи Петровны и у Валерия Заудиновича. Кто, какая академия этому научит? Это действительно процесс пестования. Тут важнее, думается, демократические механизмы выдвижения кадров.

А у нас демократия, как известно, суверенная. Может и прав Валерий Иванович Коваленко: может быть, России такая и нужна. Это как лето в анекдоте про Вовочку. Помните? Учительница спрашивает, какое это время года, когда мороз, лыжи, люди в шубах ходят. А он свое твердит: «Лето». Потерявшая терпение учительница вопрошает: «Какое же это лето?» Он разводит руками: «Вот такое у нас лето!». Вот такая у нас демократия. Может, такой она и должна быть, но решает ли она проблему эффективного выдвижения на политические посты профессиональных кадров?

Шутки шутками, но на самом деле проблема демократии носит, мне кажется, именно в современных условиях (не только в России) фундаментальный характер.

Во-первых, о представительстве конфессиональных интересов. Мы все прекрасно знаем, что любая церковь (во всяком случае, в мировых религиях) является весьма авторитарной системой. Как может она вписаться в политическую демократию? И совместимо ли вообще служение всевышнему со служением мирскому интересу верующих? К тому же сложившийся механизм формирования конфессиональной элиты существует уже сотни лет. А демократии в современном виде – от силы полвека. Поэтому правомерен нередко встречающийся вопрос: не является она исторической аномалией? Пройдет ли она испытание временем? Проблема есть, обсуждается она и в западной литературе. В частности, современное информационное общество не очень совместимо со сложившимися механизмами демократического представительства. За кого мы голосуем? Разве за представителя наших интересов? Нет, мы голосуем за симулякры, за те лица, которые мелькают на экране. Это реальная проблема демократии, западной в том числе. В этих условиях, может быть, не случайно процесс глобализации совпадает с процессом сегментации, стремления к обособлению по признаку этноса. Возьмите Квебек в Канаде, Бельгию. Я уже не говорю об авторитарных режимах типа Ирака. Сейчас выведи оттуда американские войска, и он тоже распадется. Причем именно по этно-конфессиональном признаку. Может быть, в этом тоже есть своя логика? Может быть, это связано и с дефектами представительства интересов? По крайней мере, мне кажется, здесь есть над чем поразмышлять.

Наконец, о проблемах более общих, но таких, без решения которых все, о чем мы говорим, все эти механизмы и институты ничего не дадут.

Первое – это коррупция, которая за последние годы приобрела системный характер. Есть там, наверное, и чистые люди, но не они определяют характер системы. О какой профессиональной элите мы рассуждаем, если доступ туда открыт по таксе? Какое представительство интересов, какая любовь к народу? А эта проблема не может быть решена в закрытом обществе. Без эффективного общественного и парламентского контроля, контроля со стороны оппозиции ситуацию не переломить. Отсюда два взаимосвязанных условия, при которых возможно появление и эффективное функционирование институтов политического регулирования межэтнических и межконфессиональных отношений: преодоление коррупции и транспарентность власти.

И, наконец, объединяющее духовное начало. Не случайно проблема межэтнических и межконфессиональных отношений обострилась у нас одновременно с дискредитацией идеи коммунизма. Можно спорить о том, хороша она или плоха, реальна или иллюзорна. Но она была. Это был вдохновляющий проект, вытеснивший в массовом сознании идеи менее масштабные, в том числе идеи этно-конфессиональной идентичности. Без этого (тем более в России), без пассионарного консолидирующего начала мы к этно-конфессиональному миру расположены не будем. Человек по природе своей нуждается в чувстве принадлежности к группе, в идентификации себя как члена значимого сообщества, нации. Но если в этнически однородном, до недавнего времени, западном обществе понятия нации и государства совмещены и нация выступает как нация-государство, то в полиэтнической России понятие нации наполняется и этническим содержанием. И как только разрушается надэтническая идентичность, ее неизбежно замещает идентичность этническая. Формируется нация-этнос, стремящаяся превратиться в нацию-государство.

Одна из проблем современной политической элиты, современной российской власти состоит в том, что она оказалась неспособной предложить обществу привлекательный социальный проект. Демократия и либеральный рынок – это лишь механизмы. Это не те идеи, которые могут консолидировать общество. Нужен проект, ради реализации которого, как при самодержавии и при советской власти, люди были бы готовы и лишения терпеть, и частично отказаться от этнической идентичности в пользу идентичности российской.

Проблем немало, и ситуация трудная. Но я глубоко убежден: пусть не в течение года, дольше, но эти проблемы могут быть решены, в том числе и нашими усилиями. Думаю, что будущее у нас все-таки есть. Оно зависит и от усилий нашего экспертного сообщества. Что же касается нашего с вами ближайшего будущего, то я предлагаю работу конференции завершить и перейти к неформальному обмену мнениями.

Всем спасибо.

 

  Союз образовательных сайтов   SpyLOG


[1] Non-governmental organization - неправительственные организации.

[2] Доклад подготовлен А.В.Понеделковым в соавторстве с проректором, заведующим кафедрой философии и методологии науки Северо-Кавказской академии государственной службы, доктором политических наук, профессором A.M.Старостиным.